Довольный произведенным эффектом, Дип приосанился и, обтянув полы своего любимого кашемирового жилета, радостно произнес:
– Скорей одевайся. Мы немедленно едем в Бейлербейи. Нас там уже ожидают…
Продолжение следует…
Крепкие связи соуса бешамель и запеченного баклажана: любовная дипломатия на берегу Босфора
23 февраля, г. Стамбул
Лучший ракурс прекрасного Константинополя. – «Купаж» кашемира, шелка и альпаки в цвете маренго. – Судьбы мира и тяжелые балдахины. – Несварение желудка как следствие иммигрантской эволюции. – «Золотой путь» наложницы и магнитик на выходе. – Ван Гог и Андерсон у павильона гидравлического лифта. – Канкан в честь Наполеона III в сомнительных варьете. – Бык Исидора Бонера на улице Кадыкея. – Французский соус, покоривший султана. – Загадочные «АА» и «Е». – Зажаренное до сухого хруста гезлеме. – Телефонная переписка о мидиях, ставридах и баклажанах. – Скособоченный прапрапрадедушка подарка в шоколадном оттенке.
Дворец Бейлербейи встретил нас горящим на солнце перламутром стен. Будто живые, они раскачивались в такт плавному танцу могучего пролива: как избалованная вниманием красавица любуется своим отражением в зеркале, так и летняя резиденция султанов любовалась собой в тронутой легкой рябью глади ледяного Босфора.
Вид на азиатский берег с моста, раскинувшегося высоко над водой, намного притягательнее, чем с суши. Еще чудесней было бы подплыть к стелившемуся холмами берегу на вапуре[221], но мы решили не тратить время и отправились в путь на машине, тем более что дорога от дома занимала совсем не долгих тридцать минут – в масштабах необъятного города это было настоящим везением. Однако, будь моя воля, я без сомнения выбрала бы водный транспорт, который создан для того, чтобы прибывать в Стамбул.
После нескольких утомительных экскурсий на состаренных скрипучих яхтах я пришла к неизменному выводу, что вид на город с воды – лучший ракурс прекрасного Константинополя. И как любая женщина знает свою удачную сторону для фото, так и этот город определенно мог гордиться причудливым кружевом, сплетенным из тонких минаретов и пышных куполов, напомнивших столбики с двумя накидками из школьного курса рукоделия. Чего не скажешь о ракурсе с неба. Когда кружишь над бесчисленными постройками в переполненном самолете, первая встреча с городом далеко не так эффектна. Возможно, поэтому те, кто когда-то причаливал к горящим огнями берегам на больших кораблях, были более благосклонны к Стамбулу. И совершенно другое мнение у тех, кто прибыл в черноморский аэропорт и далее на юрком такси, петляя, пробирается сквозь пробки новомодного Левента[222], известного бескрайними небоскребами, шпили которых теряются в тяжелых кучевых облаках.
Погода благоволила, и издалека мы имели счастье наслаждаться особенной грацией и изяществом белоснежного дворца, имя которого говорило само за себя – «король королей»[223].
Двухэтажное сооружение, построенное потомственным архитектором Саркисом Бальяном в середине девятнадцатого века, казалось невесомой пушинкой, что было так не свойственно для основательной и тяжеловесной османской архитектуры. Дворцы султанов создавались приземистыми и мускулистыми, этот же словно парил над водами Босфора и, скромно укрывшись парковой зеленью, манил в свое непорочное лоно.
У входа нас дожидался миниатюрный человек с маленькими руками, вытянутым лицом и нарочито острыми чертами: ноздри его длинного носа походили на опасную бритву цирюльника; ресницы самым неестественным образом завивались кверху, чем их обладатель несомненно гордился и то и дело вздрагивал ими на манер жеманной вертихвостки. Но хуже всего были искусно слепленные усики, скрученные в тонкие кольца, которые он то и дело поправлял двумя пальцами ухоженных рук. Хотя руки я уже упоминала… Всю дорогу Дип расхваливал знатока, который любезно согласился показать нам еще одну сокровищницу города.
– Это большое везение, что Каан-бей сегодня был здесь и согласился нас принять. Он настоящее светило в мире искусства. Потомственный коллекционер антиквариата времен танзимата[224], – хвастал он удачными связями, а я тщетно боролась с накатывающим сном и потому пропускала каждое второе слово мимо ушей.
Возможно, поэтому, увидев популярного в определенных кругах специалиста, я приняла его за рядового экскурсовода и что было силы пыталась избавиться от навязчивого провожатого. Его непереносимый человеческим ухом тембр, от которого начинала чесаться барабанная перепонка, сводил на нет все попытки встряхнуться и прийти в себя: словно мумия, я следовала за нашим высокопоставленным гидом, от которого Дип, которому, в отличие от меня, и трех часов сна было достаточно, пребывал в восторге.
Мы медленно прогуливались по промерзшему парку, до которого только добрались лучи восточного солнца, и он постепенно начинал оттаивать. Не свойственная Стамбулу свежесть воздуха действовала ободряюще, и вскоре я начала внимательней вслушиваться в разговор, но прежде должна отметить, что Каан-бей, чье имя переводилось как «правитель», был одет для стамбульца излишне щеголевато, однако со вкусом.
Дорогой мужской костюм имеет удивительное свойство – облагородить любого, чего не скажешь о женском платье. Дамам всегда приходилось труднее… Идеальный «купаж» кашемира, шелка и альпаки в изысканном цвете маренго безупречно сидел на слегка сгорбленной фигуре искусствоведа, которому, несмотря на очевидные старания омолодиться, было хорошо за пятьдесят, хотя в этом я была не уверена.
Словно вырезанная из дерева кукла чревовещателя, он говорил практически не раскрывая рта, чем вводил в определенное замешательство собеседника: так и хотелось обернуться и перепроверить, нет ли рядом другого говорящего. И хотя, слушая его нескончаемый монолог, я периодически вставляла «Evet», «Doğru» и даже «Çok yaşa!»[225], когда он чихал, Каан-бей упорно говорил по-английски, игнорируя мои попытки перейти на турецкий, что всегда было полезно для дополнительной практики. Нужно отметить, что английский лился из его уст так же плавно, как если бы с нами говорил сам Шекспир.
– У вас чудесный британский акцент, – сделал комплимент Дип, чем привел нашего гида в неописуемый восторг. Подправив концы нафабренных усиков, он сжал губы в некое подобие улыбки и, не размыкая их, произнес с чопорностью аристократа:
– Я живу между Лондоном и Стамбулом. Учился в Кембридже, изучал историю искусства. Там же защитил диссертацию на тему «Взаимоотношения Османской империи с Францией в середине девятнадцатого века в области культуры». Вы слышали о профессоре… – тут он понизил голос, что для него было несвойственно, и прошептал, – о Горварде Крейне? Наверняка знаете… Это такой Роберт Лэнгдон, только в реальности: гений, а не человек. Заставит полюбить искусство любого. Во время учебы мы ни про свидания не думали, ни про другие развлечения – такая у него сила над студентами…
Слава об этом курсе ходила в кругах знатоков, а выпускников можно было не представлять: их поименно отслеживали лучшие работодатели, а после выпуска все как один были нарасхват в аукционных домах и лучших музеях мира.
Пока наш знакомый рассыпался в комплиментах родной альма-матер, погружаясь при этом в детали своей непростой родословной, мы обошли главный фасад дворца и углубились в сад, который заслуживал особого внимания.
– По задумке султана парковые зоны должны были стать райским уголком для гостей, среди которых были и персидский шах Насреддин, собственноручно фотографировавший самых преданных ему жен; король Эдуард VIII, отрекшийся от британского престола ради любимой женщины; император Австрии Франц Иосиф, который был влюблен в собственную жену, «как лейтенант и оттого был счастлив, как Бог»…
– Это место, кажется, благословлено амуром… – оживилась я, когда речь пошла о столь занимательных аспектах жизней великих.
– О, не говорите! – обрадовался интересу к теме Каан-бей. – Это ведь только начало. Вы представить себе не можете, что на самом деле вершилось в этих стенах, – и он грациозным жестом указал на ажурный фасад из перламутрового мрамора. – Но, если мы хотим пикантных историй, нам нужно отправиться в святая святых любого помещения…
– На кухню? – еще больше встрепенулась я.
Сонное состояние улетучилось само по себе, стоило заговорить о любви, женщинах, их благородных кавалерах и, конечно, еде.
Наш собеседник, лицо которого сменило неприступный вид на вполне располагающее выражение, разочарованно произнес:
– Должен сообщить, что кухня не может быть святая святых, – и он молодцевато одернул пиджачок на тонкой подтянутой фигуре. – Я говорю о спальнях. Только там вершатся судьбы мира, лишь под покровом тяжелых балдахинов случается то, что потом живет в веках…
В этой фразе было столько приторного романтизма, что пришлось поморщиться. Однако склонностью к гиперболизации здесь грешили все, а в особенности турецкая кухня.
Привыкнуть к вымоченным в густых тягучих сиропах рева-ни[226]и локме[227], которые стамбульцы с удовольствием уплетают за нескончаемыми чайными церемониями, было невозможно. И все же временами мы с Дипом также угощались приводящими к несварению сладостями, преследуя конформистскую цель мимикрировать, что вполне можно было рассматривать как естественный этап иммигрантской эволюции.
Пока Каан-бей выпрашивал ключи от закрытых комнат у испуганного смотрителя, мы с Дипом с интересом рассматривали удивительный фонтан, расположившийся прямо в центральной зале.
– Это был первый кондиционер, – прокричал нам искусствовед из другого конца комнаты, заметив наш интерес. – Прохладная вода, забранная из Босфора, чудесно охлаждала…
Напротив фонтана стояла причудливая статуя султана на коне, вдвое приуменьшенная в размере: в отношении авторитарных лидеров такая вольность скульптора была необычна, однако османские правители привередами не были. В середине позапрошлого века они только начинали открывать для себя силу прекрасного, осторожно обращаясь к европейской школе искусств. Ислам накладывал определенные ограничения и запреты, которые тщательно охранялись придворными чиновниками и священнослужителями. Однако молодые прогрессивные султаны, получавшие блестящее образование и владевшие иностранными языками, хотели большего, нежели любование плоскими восточными миниатюрами и витиеватыми каллиграфическими письменами. Им хотелось красок, форм, схожести лиц на полотнах с живыми людьми – и этот путь был долог и тернист.
Зал за залом, по которым мы блуждали, затаив дыхание, открывали неведомые черты султана, который решился на европейский эксперимент и заказал изящнейший из дворцов, какие могут быть лишь в восточных сказках.
Дип увлеченно рассматривал маринистические росписи на потолках, в которых явно угадывалась рука Ивана Айвазовского, любимого художника трех султанов и главного поставщика высокого искусства в Османскую империю. На работы известного мариниста стояли очереди из местной знати, что не могло не льстить капризной натуре любого творца. Художник не раз говорил, что не знает города величественнее Константинополя и напрочь забывает в нем о существовании Неаполя и Венеции. Что ж, в этом он был абсолютно прав, ибо Стамбул и вправду обладал способностью амнезировать, стирая память о чудесных городах и странах, посещенных до него. Именно так очередная самонадеянная пассия бесстыдно уничтожает фотографии возлюбленного с его бывшими. Выходит, город был к нам не равнодушен, раз так старательно и ревниво завоевывал сердца и заставлял прощаться с прошлым.
– Ты думаешь, что автор нашего письма как-то связан с этим дворцом? – наконец спросила я у Дипа, который на этот раз пытался незаметно присесть в расставленные вдоль стен кресла.
– Не думаю, а уверен. И скоро ты в этом убедишься сама. Просто этот человек, – и он незаметно кивнул в сторону Каан-бея, который крохотными шажками уже семенил в нашу сторону, – он ходит вокруг да около…
– А о письме он знает?
– Пришлось обмолвиться. Иначе организовал бы он нам персональную экскурсию!
В это время экскурсовод в идеальном костюме приблизился и принялся чревовещать, приводя меня в неописуемый восторг редким талантом.
– Стулья являются частью экспозиции, так что попрошу вас проявить уважение к истории. Тем более что сидеть на них крайне неудобно.
Дип поднялся, потирая поясницу.
– Если вы заметили, спинки на всех стульях и диванах расположены под прямым углом. Ровно девяносто градусов! Это было сделано умышленно, так как в присутствии султана никто не имел права с комфортом откинуться на спинку – таков протокол! – И звонко цокнув языком, гид шмыгнул в узкий проход в углу, который я бы в жизни сама не заметила. Мы двинулись следом, перешептываясь о том, что было бы неплохо выпить кофе, который услужливый знаток истории не предлагал. Это было так нехарактерно для коренного стамбульца, пусть даже он и учился в Великобритании. Однако наши мысли прервал звонкий щелчок дверного замка.
– А вот и святая святых, о которой я говорил ранее… – снова он перешел на шепот. – Вам несказанно повезло, что у меня здесь хорошие связи, так что сейчас вашему взору предстанут личные покои султана и его гарема. Здесь же и гостевые спальни. Одна из них заслуживает особого внимания.
Султанские гаремы были неотъемлемой частью каждого дворца, так что мне порядком поднадоело посещать посредственные комнаты жен и наложниц, жизнь которых, очевидно, было не самой сладкой. Возможно, поэтому, услышав о предстоящем посещении гарема, я недовольно хмыкнула, что, однако, не осталось незамеченным нашим гидом.
– Вам не интересно? – с обидой спросил он.
– Нет-нет, все в порядке… Просто все эти однотипные комнаты… Вот если бы мы зашли на настоящую кухню…
– Вы снова про свою кухню? – едва не затрясся от разочарования дотошный искусствовед. – В этом дворце нет кухни! Счастье, что нет – иначе вы нас туда непременно затянули бы. А сколько страсти и романтики в поварешках и тазах для чистки рыбы! Вам ведь этого хочется?
На самом деле мне хотелось именно этого: увидеть, в каких тепси[228]запекали костлявых куропаток; в каких тава[229]зажаривали до золотистого цвета в курдючном жиру тушки молодых баклажанов; сколько ножей было у главного дворцового повара и мыл ли он яйца перед использованием. В голове роилась сотня вопросов, которые были намного важнее всех этих спален и скучных историй о выборе наложницы на ночь, которые я знала наизусть.
Рассказы о символичном «золотом пути», по которому проходили осчастливленные вниманием повелителя наложницы, кочевали от одного экскурсовода к другому, обрастая на каждом новом историческом объекте пикантными подробностями и фривольными трактовками вполне обычных событий. При этом гиды частенько беззастенчиво путали даты, имена и даже меняли события местами, ничуть не сомневаясь в том, что турист перемелет любую чепуху, лишь бы обзавестись заветным магнитиком на выходе.
Дворец без кухни вмиг превратился в моих глазах в ненужную безделушку, в которой меркли все статуи и фонтаны, ибо на голодный желудок любоваться картинами сможет редкий эстет, коим я очевидно не являлась. Что толку в монарших гостях, если знаешь, что им нечем было поживиться в полночь, когда просыпается аппетит у доброй половины человечества?
Понимая, что тема затронута для меня животрепещущая и будучи заинтересованным в обещанном Дипом письме, Каан-бей нервно крутанул кончики усов и, шаркнув ножкой, подошел к окну высотой почти во всю стену и, слегка сощурив один глаз, попытался сфокусироваться на чем-то, расположенном на противоположном берегу Босфора.
– Видите там впереди дворец? – и он вытянул тонкую руку, которая указывала на прекрасный Долмабахче[230], выглядевший с этого ракурса особенно привлекательно, хоть и сильно уменьшенным. – Вот оттуда еду привозили на больших гулетах[231]. Их шеренги иногда тянулись через весь пролив. Зеваки стекались к берегам и следили за богатой процессий, груженной такой снедью, о которой многие даже не догадывались. Султаны были еще те чревоугодники…
– Возможно, вы нам расскажете о любимых блюдах султанской семьи?.. – постаралась я углубиться в любимую тему, отчего наш гид поморщился: по его аккуратной комплекции было видно, что он избегает лишних разговоров о еде. Такой тип людей гордится стройностью ног в зрелом возрасте, но умалчивает, каких лишений это стоит. Но мне было хорошо известно, что подобная тонкость – результат изнурительной диеты и неимоверных усилий, а вовсе не волшебной конституции. С возрастом раздаются все – при условии, конечно, что человек ест, а не клюет, как птичка.
Как бы то ни было, Каан-бей не хотел казаться грубым, поэтому неохотно кивнул головой:
– Так и быть, мы затронем вашу любимую гастрономическую тему, но прежде позвольте все же подойти к тому, зачем вы пришли.
Мы с Дипом напряженно вытянулись в струнку, хотя я абсолютно не верила, что этот напыщенный человек с птичьим лицом и талантом чревовещателя прольет свет на загадочное письмо. Между тем он распахнул дверь в чудесную спальню с цветочным орнаментом на обоях и миниатюрной кроватью в стиле зарождавшегося ар-нуво. Сквозь венецианские арочные окна свет осторожно проникал в помещение, устраиваясь полупрозрачными бликами по деревянному полу, начищенному до блеска, хотя, судя по словам гида, эти покои недоступны заезжим туристам.
– Конечно, вы слышали о визите императрицы Франции в Стамбул? Она направлялась на открытие Суэцкого канала и по пути – странная оказия, не так ли? – заехала в Константинополь, сделав при этом немалый крюк. Женщина, путешествующая одна! Такое легко представить лишь в наше время вседозволенности… Ох уж эта свободная Европа! – и он пристально глянул на меня, пытаясь рассмотреть реакцию на его мускулинное заявление.
В недоумении я пыталась состроить выражение недовольства, хотя о самостоятельном путешествии не могла и помыслить. Вид багажа наводил неизменный ужас и страх перевеса на стойке регистрации – возможно, поэтому я питала слабость лишь к антикварным чемоданам, но даже те хранила в темной кладовке подальше от глаз. Паспорта и билеты, которые нужно было держать в надежном месте, я прятала так, что не могла потом отыскать их неделями, и это если не вспоминать об аэропортной панике и прогрессирующей аэрофобии. Знаю, что феминистка из меня никудышная, однако я из тех редких читательниц «Домостроя», которые ратуют за равенство полов с незначительным перевесом в сторону мужской гегемонии.
– Итак, прекраснейшая из императриц, а ее по праву считали едва ли не первой красавицей Европы, направляется в столицу мусульманской Османской империи, ко двору султана, где женщин, как вы понимаете, было в избытке… – на лице Каан-бея засияла сальная улыбочка, что тут же заставило меня задуматься о все-таки высокой миссии феминизма.
– Возможно, императрица была знакома с султаном? – Дип попытался мыслить логически и объяснить странный поступок женщины: это было так на него похоже.
– Совершенно верно! За несколько лет до этого султан лично посетил Париж. О, что это было за событие! Впервые за всю историю империи османский правитель посещал Европу, по крайней мере, с дружественным визитом, – и экскурсовод ехидно кашлянул в микроскопический кулачок.
Я не могла отделаться от раздражавшего чувства: рядом с невероятно миниатюрным Каан-беем ощущала себя гигантом, истинным Гулливером в стране лилипутов, и потому твердо решила отказаться во время чаепития от углеводов – хотя, если во дворце нет кухни, вряд ли нам светил хоть какой-то перекус.
– В Париже, куда отправился повелитель великой империи, проходило невероятное по масштабам того времени событие – Всемирная выставка достижений человечества. О, что это было за время! Век фотографии, паровозов, пароходов, радио и кинематографа! Первые выставки импрессионистов! Великолепный 1867 год! Париж дышал воздухом Моне и Писарро, Гогена. – От переполнявших эмоций чувствительный Каан-бей схватился за сердце и взял небольшую паузу, чтобы отдышаться.
Об этой выставке я читала не раз. Будучи поклонницей Ван Гога и Жюля Верна, со всей дотошностью я шерстила любые источники с целью отыскать что-то новенькое об их жизни. И точно знала, что в 1867 году они восторженно ходили от павильона к павильону, вдохновляясь удивительными открытиями своего времени. Тогда им казалось, что будущее уже наступило: в павильонах экспонировали гидравлический лифт, телеграфный аппарат, аэродвигатель, электрические фары, тестомешалку, железобетон… Там же восхищался открытиями и Ганс Христиан Андерсон, после чего написал свою философскую «Комету» – рассказ о времени, которого, возможно, и вовсе не существует.
Каан-бей стряхнул пылинки с рукава пиджака, из которого выглядывали накрахмаленные манжеты с тщательно подобранными обсидиановыми запонками, и продолжил:
– Итак, Париж! Наполеон III не пожалел средств, и слава о выставке и ее высокопоставленных гостях гремела по всему миру. Первые полосы газет, да нет же, все полосы газет писали об одном: о всесильных монархах, прекрасных женщинах, их нарядах… А сколько родилось в те дни анекдотов! – и он готов было уже приступить к одному из них, но Дип прервал его и указал на напольные часы, стрелки которых неподвижно стояли на месте.
Дип не переносил остановившихся часов. Все будильники и хронометры нашего дома регулярно проверялись на соответствие международному атомному времени по Гринвичу и, очевидно, показывали самое эталонное время во всем Стамбуле. Дворцовые же часы замерли на 9:05 – неужели смотритель не озаботился такой малостью, как своевременный завод? И вдруг меня осенило, что это время было умышленно выставлено: ровно в девять утра пять минут в 1938 году перестало биться сердце отца всех турок – Кемаля Ататюрка. Многочисленные часы дворца Долмабахче и, видимо, Бейлербейи тоже были умышленно остановлены на исторических цифрах как знаке памяти.
– Простите, я потерял счет времени, потороплюсь. Хотя забыться в этих стенах не так уж и сложно, я здесь всегда немного тушуюсь… – смутился Каан-бей и тут же продолжил увлекательное повествование, которое захватывало меня все больше и больше. Я даже почти позабыла о письме, углубившись в фантазии о прекрасном Париже.
– Итак, титулованные гости французского монарха были размещены в лучших дворцах Парижа, что уже было истинным наслаждением. Днем делегации посещали выставки, павильоны, а ближе к ночи бальные залы освещались газовыми лампами и, конечно же, тысячами свечей!
Закрыв глаза, я в красках представляла, как играл оркестр, гости кружились в котильоне. Султан, сам увлекавшийся музыкой и даже писавший собственноручно вполне сносные вальсы на европейский манер, конечно же, был поражен. Только представьте: украшенные цветами и затянутые в корсеты дамы, затаив дыхание, кружились по паркету, кокетливо обмахивались веерами, бесстрашно глядели прямо в глаза…
То была эпоха зарождавшегося ориентализма! А для султана Париж был новым миром – рисковым, незнакомым и прекрасным! Конечно, он не мог позволить себе пуститься в пляс – это было бы так же нелепо, как если бы Наполеон III принялся прилюдно исполнять канкан, который – кто бы мог подумать! – был написан персонально для него.
Композитор Жак Оффенбах, недолюбливавший императора, решил создать сатирическую оперу о разнузданном дворе Наполеона III «Орфей в аду». В одном из действий подвыпившие боги бесстыдно танцевали галоп как раз под музыку, известную нам как канкан. Задорная мелодия настолько пришлась по вкусу парижанам, что ее моментально подхватили варьете и прочие сомнительные заведения, увековечив в ней символическую аллегорию императора Франции.
Османский правитель вел себя исключительным образом. Журналисты следовали за ним повсюду: ведь султан был самым загадочным гостем Всемирной выставки. Парижанам было интересно, как он одет, как он ест, как говорит. Будучи обладателем тонкого вкуса, султан скупал столовые и чайные сервизы из севрского фарфора, картины, хрусталь «Baccarat»[232], а также изящные скульптуры, одна из которых хорошо знакома каждому стамбульцу. Это харизматичный бык, вылитый в бронзе Исидором Бонером[233], который сегодня склоняет могучую морду перед каждым, кто не поленится посетить старейший район в анатолийской части города Кадыкей.
Во время выставки многие судачили, что султан якобы не выезжал за пределы Стамбула без гарема. Эта новость особенно впечатляла хорошеньких француженок, которые готовы были на многое, только бы пококетничать с самим султаном и, возможно, ощутить вкус восточной сказки. Но только одной было дозволено приблизиться к нему – жене Наполеона III, прекрасной испанке, о красоте и уме которой писали в депешах иностранные послы. Императрица легко разрешала дипломатические конфликты и еще легче их создавала. Так, она с присущей ей легкостью настроила мужа против российского царя Александра II лишь потому, что его супруга Мария Федоровна пренебрегла ее обществом, посчитав репутацию королевы Франции небезупречной. Между странами тут же пролегла холодная тень, которой больше не суждено было рассеяться.
Зачем же такая востребованная и популярная императрица прибыла в Константинополь? Политическое задание? Уж точно она не ставила целью пройтись по Гранд-базару, чтобы приобрести медных джезве и рахат-лукума, как это делают рядовые туристы.
– Боюсь, политического задания у нее не было, – серьезно ответил искусствовед. – До сих пор историки не могут отыскать истинной причины ее визита, хотя определенные догадки есть. – И он игриво накрутил тонкий кончик усов на палец, а я поймала себя на мысли, что этот человек безумно похож на уменьшенную копию Сальвадора Дали – по крайней мере, их усы были на один манер: нелепый и претенциозный.
Комната, в которой мы оказались на этот раз, отличалась особым шармом.
– О, вы оживились! – обрадовался гид. – Не удивлен: дамам с тонким вкусом этот интерьер обычно приходится по вкусу.
Я глянула на свои рыжие потертые угги, тренч оверсайз поверх растянутого пуловера и поняла, что Каан-бей откровенно льстит, считая меня полной разиней и никудышной женщиной, лишенной чувства стиля.
– В этих покоях останавливалась императрица. Дворец был приведен в порядок специально к ее приезду. Султан хотел угодить и потому приказал превратить комнату в точную копию ее парижской спальни – чтобы королева чувствовала себя как дома.
– Удивительное гостеприимство, – заметил Дип.
– Да, известное турецкое гостеприимство и кое-что еще… Кстати, по поводу блюд, которыми вы так интересовались. Несколько шеф-поваров, включая французов, трудились над составлением особого меню к приезду гостьи. Было известно, что она питала слабость к соусу бешамель, чего не могли не учесть придворные повара.
Именно тогда и было придумано уникальное блюдо турецкой кухни, в котором удалось совместить классический французский соус и запеченные баклажаны, без которых невозможно представить себе османскую кухню. Блюдо назвали «хюнкяр бейенди», то есть «повелитель доволен», так как султан пришел от него в полный восторг и после неоднократно наслаждался им, вспоминая о визите прекрасной испанки. Испанкой она была лишь по отцовской линии, хотя во дворцах Европы ходили слухи, будто ее отцом мог вполне быть писатель Про-спер Мериме, у которого были довольно близкие отношения с матерью будущей императрицы. Но уверен, имя Мериме вам ни о чем не скажет, так что оставим его…
– Напротив, – с обидой почти вскрикнула я. – Мы все читали его!
– Неужели? – удивился гид.
Конечно, я утаила, что этот автор входил в обязательную школьную программу, и именно по этой причине новелла «Маттео Фальконе» оказывалась прочитанной подавляющим большинством наших подростков. Хотя мне, как человеку, имеющему особенное отношение к литературе, и вправду было известно немало о Проспере, свободно владевшим русским языком и первым переведшим на французский Пушкина, Гоголя и Тургенева. С последним он, кстати, был дружен и долгие годы вел переписку. Мир был тесен, и это я ощущала сегодня как никогда.
Голова все еще невозможно шумела после бессонной ночи, и я понимала, что теряю линию повествования. Еще меньше я понимала, почему Дип, который почти разгадал имя того, кому предназначалось письмо – некому «АА», вздумал устроить мне урок турецкой истории именно здесь…
– Имеется свидетельство того, что мать султана невзлюбила Евгению…
В недоумении я переспросила:
– Простите, кого? – Засыпая на ходу, я, очевидно, путалась в датах и именах, которых так много было во время этой экскурсии. Дип с укоризной посмотрел на меня в упор, и я поняла, что Евгения была хорошо известным персонажем этого дня, которого я просто пропустила мимо ушей.
– Я же говорю, невзлюбила Евгению. Императрицу Франции. Или как ее еще называли, прекрасную Эжени, – специально для меня повторил гид, с трудом скрывая недовольство.
«Так вот как ее звали…» Я несколько раз обошла комнату, после чего обернулась к маленькому человечку в идеально сидящем костюме.
– А чем эта самая Евгения не угодила валиде?[234]
– Ну… Есть разные версии. Мать султана прилюдно дала ей пощечину, потому что гостья якобы шла под руку с ее сыном и, возможно, даже хохотала, – и он почти истерично изобразил некое подобие женского смеха, после чего продолжил с серьезным видом:
– Мы не знаем точно… Понимаете, гаремом управляла мать, и все женщины в нем должны были следовать определенному протоколу. Евгения же вела себя как у себя дома…
– И это неудивительно, – попыталась я защитить бедную женщину, – ведь даже стены в спальне были оклеены ее обоями. Возможно, я бы тоже запуталась…
Дип улыбнулся, а Каан-бей увлеченно продолжил рассказ, приглашая нас вглубь длинного коридора, вдоль которого стояли резные полированные комоды и изумительные кресла, на которых, возможно, когда-то отдыхала королева Франции.
– В спальню к Евгении вел отдельный ход. Назовем его тайным… – и наш многословный знакомый указал на небольшую дверь в углу темного холла, замаскированную бледной росписью под стену. – Через него Абдул-Азиз, вполне возможно, проникал к императрице, а дальше мы можем только фантазировать в меру своей благовоспитанности о том, что происходило далее, – и он снова щегольски закрутил кончик напомаженных усиков.
Абдул-Азиз… Строки «Мой милый АА…», которые я усердно переводила этой ночью, ясно всплыли в памяти… А что, если «АА» – это и есть Абдул-Азиз, а «Е» – Евгения? Земля словно покачнулась и начала уходить из-под ног. Еще каких-то несколько часов назад я держала в руках письмо императрицы Франции Евгении, которое она тайно писала своему любовнику султану Абдул-Азизу?! Дип, не скрывая веселого настроя, смотрел на меня и улыбался что было силы.
– Так ты все знал?!
– Конечно! Как только прочитал письмо, все понял. Оставалось только уточнить детали. Но ты, конечно, тугодум… Хотя сделаем скидку на нехватку сна.
Мысли работали, как заведенные: письмо стояло перед глазами, строчки проплавали одна за другой, внося ясность в историю, поверить в которую по-прежнему было невозможно. Далее я вспомнила странную фразу о том, что окна ее комнаты будут переделаны, чтобы ей легче было вспоминать о чем-то – текст был смазан огромным подтеком.
– А что же с окнами в этой комнате? Нет никакой истории, связанной именно с ними?
Наш гид удивленно посмотрел на меня, затем на чудесной работы деревянную раму-слайдер арочной формы, задумался, после чего произнес:
– Удивлен вашей осведомленностью или, скорее, проницательностью. Действительно, по возвращении в Париж в спальне Евгении во дворце Тюильри окна заменили на точные копии тех, которые вы можете лицезреть здесь, в Бейлербейи. Но позвольте узнать, откуда вам это известно?
Я улыбнулась и самодовольно закатила глаза, и мы продолжили осмотр скульптур в парке. Каан-бей монотонно вещал, но только теперь я ловила каждое слово, находя все больше связи между письмом и подлинной историей двух влюбленных. Или просто друзей? Или же все было выдумкой?..
– Жизнь султана сложилась трагически. Случился переворот, который, впрочем, совсем не интересен, и по вполне очевидным причинам в 1876 году Абдул-Азиз отрекся от престола, а еще через несколько дней его тело обнаружили бездыханным. Суицид? Ох, нет… Султаны слишком любили себя и ценили собственную кровь, чтобы пойти на такое.
– То есть султана не стало спустя несколько лет после последней встречи с Евгенией? – грустно спросила я.
– Верно, спустя два года. Уверен, он хотел бы покинуть Стамбул, однако не удалось. Бежать было непросто. Несчастный наивный Абдул-Азиз…
– А что же Евгения?
– О, ее жизнь тоже сложилась весьма невесело, хоть и прожила она долго. На ее веку произошло крушение трех великих империй, а также ее собственной любви.
На выходе из дворца мы все же отыскали чудесное кафе: гезлеме с картофелем и тянущимся сыром, который здесь называют «кашар»[235], было восхитительным. Тончайшее тесто, в которое искусно пряталась начинка, зажаривалось до сухого хруста и подавалось в виде миниатюрных квадратов к крепкому сладкому чаю.
Вид на спокойный Босфор, в водах которого все еще играло вялое зимнее солнце, был воодушевляющим. Я радовалась, что нам предстояло возвращаться домой по мосту, до которого, казалось, можно было достать рукой. Гигантской аркой он нависал над изящным необарочным дворцом, и вместе этот тандем создавал все то же странное чувство, будто времени и вовсе не существует.
– У меня есть еще один вопрос, – прервала я молчание, и наш новый знакомый вернул на стол стакан с чаем, который только что поднес к губам. – Предположим, если бы Евгения писала письмо, разве могла бы она его спрятать в чемодане фирмы «Луи Виттон»? И как этот чемодан теоретически мог остаться в Стамбуле? – Я поежилась от неловкости, понимая, что только что выдала полную нелепицу.
Однако Каан-бей, напротив, приосанился и принялся на полном серьезе отвечать на мой дилетантский вопрос:
– Известно, что после скандала с пощечиной Евгения в срочном порядке собирала вещи, и впопыхах несколько сундуков и кофров забыли погрузить на корабль. Также мы знаем, что императрица заказывала багаж исключительно в мастерской Vuitton, как, впрочем, и весь европейский бомонд, начиная с середины девятнадцатого века. А потом и двадцатого, и так до наших дней. Это означает, что если бы она действительно писала некое письмо и решила его спрятать, то сделала бы это непременно в чемодане данного бренда.
Мы с Дипом от удивления раскрыли рты. Особенно Дип, так как подобное заявление полностью дискредитировало его теорию о подделке.
– То есть вы уверены, что здесь она тоже была с таким багажом?
– Однозначно да!
Эта новость меня не просто удивила, она перевернула мой мир с ног на голову.
– Но я не думала, что в те давние времена уже носили модные сумки…
– Времена, кстати, не такие давние… – сделав глоток, вдумчиво произнес Каан-бей. – И это были не сумки, а исключительно сундуки и чемоданы для перевозки вещей. Бренд, о котором вы говорите, не случайно так популярен. Кто только не прибегал к услугам старика Луи! Русские цари также путешествовали с точно такими же чемоданами, – добавил с определенной важностью наш собеседник и положил на стол портмоне в знакомую каждому черно-серую клетку с монограммами LV.
Я не верила своим ушам и нуждалась в еще больших подтверждениях.
– Выходит, если бы гипотетически я набрела на антикварном базаре на чемодан «Луи Виттон», он с большой долей вероятности мог оказаться подлинным?
От этого вопроса Дипу стало совсем не по себе: судя по его стыдливо опущенным глазам, он осознавал, что стал жертвой беспринципного старьевщика, поверив тому на слово.
– Думаю, вы вряд ли найдете такой чемодан, однако, если по великой случайности вам повезет, да, он вполне может быть оригиналом.
Чай, подаваемый услужливой официанткой, мгновенно остывал от ледяного дыхания сварливого пролива. Он недовольно бурлил, набрасываясь пенными волнами на мраморный узкий причал, окаймлявший западную сторону дворца. В небольшом пруду плавали две утки, которые по какой-то причине забыли улететь в более теплую Африку и оттого теперь премило жались друг к другу, подергивая озябшими хвостиками.
– Смешные, – неожиданно произнес Каан-бей и достал телефон, чтобы запечатлеть очаровательную пернатую парочку. – Покажу жене, она любит милые фотографии. Назовем утку Эжени, а селезня – Абдул-Азизом, – и он звонко рассмеялся.
Неожиданно завыл тоскливо ветер и сильным порывом едва не сорвал замшевую кепку с его головы.
– Похоже, духи императрицы и султана недовольны вами… – пошутила я.
– Еще бы! – жмурясь от атакующего ветра, произнес наш гид. – Мы так долго перемывали им кости, что теперь, боюсь, в покое они нас не оставят. Рекомендую покаяться в местной мечети. Или костеле? – уточнил он, демонстрируя религиозную корректность.
Затем Каан-бей обратился к Дипу:
– Что ж… Я часть своего обещания выполнил, теперь ваш черед показать мне письмо, о котором вы упомянули утром. По правде говоря, не терпится взглянуть на него…
Дип, испытывая мучения приличного человека, вынужденного юлить и выкручиваться, принялся сочинять на месте:
– Простите, но письмо не с нами. Как только оно будет в наших руках, я тут же с вами свяжусь.
Уверена, случись такой конфуз в другом городе, у нас могли бы быть неприятности. Однако в Стамбуле, самом необязательном и непунктуальном месте в мире, можно было легко забыть обещанный документ, не прийти на встречу или же переносить ее десять раз кряду – все воспринималось с редким доверием и искренней надеждой, что человек говорит правду.
Когда мы подходили к машине, я гневно взглянула на Дипа.
– Мы не сможем отдать ему наше письмо. Это личное. И так стыдно, что мы прочли его. Не хотела бы, чтобы лет через двести кто-то отыскал мой телефон и прочитал нашу с тобой переписку.
– О да! – рассмеялся Дип. – Если бы кто-то ее и нашел, у них случился бы приступ смеха. Только представь: какие-то двое в двадцать первом веке обсуждают лишь мидии и ставриды, а еще сорта баклажанов в базарный день. Вот это романтика!
Иронизировать над нашими наивными гастрономическими эсэмэсками было как минимум неэтично, тем более мне казалось, что в разговорах о морепродуктах, которые я с таким усердием готовлю к ужину, было море романтики…
Остаток дня я провозилась с письмом: крутила его, перечитывала и в конце концов могла декламировать наизусть. К вечеру, пропитавшись духом дворца Бейлербейи настолько, что ни о чем другом думать было невозможно, я отправила Дипа к мяснику. Он долго сопротивлялся, но сдался, как только узнал, что ужинать предстоит по-султански: казалось вполне справедливым завершить этот невероятный день блюдом «хюнкяр бейенди», о котором было столько разговоров.
Рецепт мне любезно переслал далекий от кулинарии Каан-бей. Договориться с ним было несложно: взамен на электронную копию письма он поделился оригинальной рецептурной из дворцовой поваренной книги. Там же была и приписка, что «повелителю понравилось»: ремарка приклеилась к блюду, и с тех пор незамысловатое горячее называли исключительно так – «хюнкяр бейенди».
Эмель несколько раз еще пыталась просочиться в наш дом в надежде устроить разлад и вывести Дипа на чистую воду, однако тот был на страже и держал дверь запертой на все замки. Полночи мы хохотали, чем не давали покоя соседям за стенкой. Я старалась смеяться громче и веселее: мне было известно, что все, что происходит в спальнях нашего дружного дома, передавалось из уст в уста мгновенно по телефонной или же домофонной линии.
Когда я проснулась, в коридоре меня ждал сюрприз: новый чемодан того самого бренда из яловой кожи чудесного шоколадного оттенка. Определенно он радовал меня больше, чем его потертый и скособоченный прапрапрадедушка.
– Ты все-таки решил сбежать? – пошутила я, с удивлением рассматривая неожиданный подарок. – Уверена, Эмель будет здесь незамедлительно.
– Я пытался связаться с тем антикваром, но он не берет трубку. Видимо, ты была права…
Не знаю почему, но теперь это было совершенно не важно: был ли чемодан настоящим; и писала ли письмо красавица Евгения; и любил ли ее Абдул-Азиз? Их эпоха ушла – чемоданов, императриц и султанов, и теперь время принадлежало только нам.
Впопыхах перекусив уличными симитами, которые в феврале от сильной влажности воздуха мгновенно теряют хрусткость и превращаются в пресные булки с дыркой посередине, мы направились через исторический парк Мачка к дворцовой улице, а по ней довольно быстро дошли до Ортакея. Этот миниатюрный район имел уютный выход к морю у красавицы-мечети Меджидие, полюбоваться убранством которой приходят многие.
Мраморный символ османского барокко, прекрасный и незабвенный… К причалу у самой мечети то и дело подплывали туристические яхты, и из теплых кают с запотевшими стеклами вываливались ничего не понимающие туристы. С интересом озираясь вокруг, они кивали прохожим и постоянно фотографировали. Катера так же отчаливали и исчезали в легкой дымке, кружившей над водами пролива.
Мы с Дипом долго вслушивались в неутихающий гул. Он разбивался на высокие голоса торговцев кумпиром, которые занимали с десяток лавок и на все лады призывали прохожих полакомиться запеченным картофелем; гул разлетался на гудки скорых вапуров, поднимавших высокие волны, которые долго раскачивались, словно колыхали невидимое дитя на своих гребнях; стамбульский рокот дробился на тысячи осколков надежд и упований, которые жили в глазах каждого, кто хоть раз вглядывался в Босфор. И мы не были исключением. Скамья у воды нежно обнимала наши съежившиеся от холода фигуры. Я достала желтый листок из кармана, какое-то время помяла, как будто пожимала руку старому знакомому перед расставанием.
Босфор оживился, как только пожелтевшее от времени письмо коснулось его вод: листок закрутился, затанцевал и вдруг понесся вперед, увлекаемый неведомым течением.
Стамбульцы говорят, что тайны должны уходить вместе с теми, кому они принадлежат. И все же порой секреты на долгие столетия переживают своих создателей, бередя их души в других мирах…
РецептРецепт «Хюнкяр бейенди», которым лакомилась императрица Франции в сердце Османской империи
Для порции на четверых мне понадобятся:
• 500 г нежной ягнятины (или лучшей баранины, какую только можно отыскать)
• 2 мясистых помидора
• 1–2 столовые ложки густой томатной пасты
• 3 большие луковицы
• 3 длинных зеленых перца
• Несколько зубчиков чеснока (ориентироваться по вкусу)
• Соль, щепотка сахара, черный перец, кориандр
• 5 крупных баклажанов
• 2 столовые ложки сливочного масла
• 2 столовые ложки муки
• 1 стакан молока
• Соль, перец
Когда готовишь блюдо, которым когда-то наслаждался султан, хочется представить себя восточной принцессой с легкой поволокой на глазах и загадочной улыбкой. Однако султану готовили лишь мужчины, крупные и пышнотелые (стройность фигуры сохранить на дворцовой кухне было непросто), и потому мои фантазии потерпели крах, стоило мне прикоснуться к баклажанам.
Проделав в них несколько проколов обыкновенной вилкой, я вложила противень с ними в разогретую до невозможного духовку – наивная попытка имитировать огонь на открытом воздухе. И, хотя аромата дымка получить не удалось, все же через тридцать минут нежная мякоть восточного овоща была готова. Как ее достать из обуглившейся фиолетово-черной кожуры? Проще занятия нет: разрезаю баклажан вдоль и обыкновенной столовой ложкой выскабливаю начинку. Я ее пюрировала блендером до кремообразной консистенции и ненадолго оставила в стороне.
Работа с мясом, а уж тем более с бараниной, требует мужских рук – так говорит мясник Альтан и всегда уточняет, кто будет готовить, когда продает жирную корейку килограмма на три. Я говорю, что муж, хотя знаю: Дип способен заварить отменный чай, но, к сожалению, на этом его кулинарные таланты заканчиваются.
Накалив чугунный котелок, я закладываю в него нарезанную небольшими кусками (сантиметра полтора на два) ягнятину и оставляю слегка подрумяниться – без соли и специй: их черед еще не пришел. Как только нежное мясо, доставленное этим утром из пригорной Бурсы[236], покрылось золотистой корочкой, перекладываю его в керамическую кясе, какие покупаю в старинной мастерской города Изника. Сделанная руками его ремесленников посуда продолжает готовить блюдо даже тогда, когда оно уже не на огне – и это правда!
В чугун, где только что золотилось мясо, засыпаю мелко нарезанный лук и чеснок. Всего каких-то десять минут на пассировку, и можно уже закладывать томатную пасту и пюрированные помидоры без кожуры. Разрежу-ка их пополам и натру на терке – идеальный результат всего за пару минут. Соль, сахар, специи – и непременная дегустация: вкус должен быть мягким, не сильно кислить и поражать насыщенностью. Самое время вернуть мясо в котелок с луково-томатным варевом и оставить тушиться на небольшом огне. Есть более верный способ добиться невероятной мягкости мяса – накрыть котелок крышкой и отправить в духовой шкаф примерно минут на сорок при температуре двести градусов Цельсия.
Самое время приступить к созданию нежнейшего из гарниров, какие мне когда-либо приходилось пробовать. Это слияние двух великих кухонь, в результате чего был рожден маленький шедевр, который непременно нужно попробовать каждому. Что будет, если соединить истинно французский соус бешамель с турецким запеченным баклажаном? Будет сказка…
В толстодонном сотейнике растапливаю сливочное масло, в которое тут же добавляю пшеничную муку. Помешивая, довожу до золотистого цвета и сразу добавляю пюре из запеченных баклажанов, которые приготовила заранее. Медленно ввожу молоко и тщательно перемешиваю – спустя десять минут в сотейнике уже нежится жемчужная масса, которой не достает одного: щепотки соли и перца.
В глубокие тарелки выкладываю в качестве «подушки» для блюда баклажановый бешамель и ровно посередине украшаю мясным рагу, от аромата которого кружится голова и сразу хочется добавки.
Прежде чем приступить к ужину, мы вспоминаем чудесную историю, которая еще раз подтвердила, что любить нужно, не откладывая чувства в дальний ящик непродолжительной жизни, – ведь нет большего счастья, чем сидеть с любимыми за одним столом и ужинать при мягком свете догорающих свечей.