22 сентября, Стамбул
Шумная песня утренних «вапуров». – Дрессировка черепах и капризных детей. – Сладостный сон стамбульской элиты. – Находка для интровертов и социопатов. – Трамвайчик в прошлое «Ностальжик». – Секретное превращение в караковых жеребцов. – Цепкие заголовки прессы прошлого века. – Любовные страдания как признак хорошего тона. – Дворцовые люстры на дверях платанов. – Эйфоричный экстаз резвого халая. – Отсыревшие спички в озябших руках. – Благородные девицы преклонного возраста. – Высоконравственная вахта соседских старушек. – Кулинарная святая троица как способ выявления влюбленных.
Припарковав машину напротив Музея Пера, я бросила взгляд на часы: без пятнадцати девять. Сегодня мне понадобилось всего полчаса, чтобы преодолеть расстояние от школы (в которую я по утрам отвозила девочек) до одного из красивейших районов города, где никогда не бывает скучно. Спокойный залив приветливо заигрывал с безжизненным солнцем – оно никак не желало просыпаться. Затянутые в плотные тучи, грозившие вот-вот обрушиться на безлюдные улицы проливным дождем, его лучи с трудом дотягивались до середины неба и растворялись в тяжелом влажном воздухе, так и не добравшись до гладкого Халича[14]. Еще полчаса – и мутные воды запляшут в такт шумным моторам «вапуров»[15], соединяющих, словно нитями, два берега.
Музей Пера – место со смыслом, в котором я каждый раз спешу на третий этаж с одной-единственной целью: задержаться на несколько минут у картины Османа Хамди[16]«Дрессировщик черепах». Мужчина в ярком дервишеском одеянии тщетно пытается дисциплинировать пять очаровательных пресмыкающихся, которые в это время наслаждаются салатными листьями, разбросанными по полу. С благоговейным трепетом я всматриваюсь в терпеливое лицо неунывающего дрессировщика, находя много общего между ним и мною в моменты убеждения капризных детей поступить подобающим образом. И он, и я знаем, что дрессировка черепах и детей бесполезна, и все же жертвенно играем определенную жизнью роль.
Музей еще закрыт, и я прохожу мимо, ловко уворачиваясь от моющей дорогу машины. Эти гигантские поливальные агрегаты на колесах ежеутренне будят рокочущим грохотом жилые кварталы, заставляя поеживаться в теплых постелях тех, кто привык просыпаться намного позже восхода солнца. Это своеобразная элита, позволяющая себе сладостный сон в то время, как «чопджу»[17]и «симитджи»[18]уже начали свой мелкий посредственный бизнес, заработка от которого едва хватает на день. Завтра, с рассветом, эти никогда не высыпающиеся люди снова займут свои места на пустынных улицах города в ожидании скромных подаяний в виде трех медяков от редких прохожих с осунувшимися сонными лицами.
Начало осени, которую вот уже третий год подряд я неизменно провожу в Стамбуле, приправлено щепоткой золотой куркумы и присыпано жменей бледной сушеной мяты. Эти ароматы витают вдоль широких тротуаров, по которым я неспешно бреду в надежде отыскать ответ на вопрос, который мучает меня последнее время.
Истикляль[19]ранним осенним утром – находка для интровертов, социопатов и страдающих клаустрофобией особ. Широкая полоса безлюдного проспекта кажется совершеннейшей из улиц, особенно если присесть на одной из лавочек у остановки исторического трамвая. Нужно обязательно дождаться его приветливого позвякивания и глухого стука колес по тусклым стальным рельсам, которые будто бы разрезают пешеходную улицу на два параллельных мира: перепрыгнуть через рельсы – к удаче. Этим нехитрым упражнением занимаются сбежавшие с уроков мальчишки, а после ловко запрыгивают на подножку ретротранспорта, двигающегося так медленно, что подобные игры никто не считает опасными. Вот уже почти полтора столетия (если не считать перерыв в сорок лет в связи с утратой популярности электрического вида транспорта) очаровательный красный вагончик будит по утрам счастливых обладателей близлежащих квартир и создает незабываемую атмосферу старого Константинополя в глазах изумленных туристов. И хотя протяженность маршрута всего полтора километра, это небольшое расстояние от площади Таксим и почти до Галатской башни нужно преодолеть каждому именно на колесах, а после непременно вернуться пешком к запотевшим витринам антикварных магазинов и старинных кофеен.
– «Nostaljik» bekliyormusunuz?[20]– раздался за спиной незнакомый голос так неожиданно, что я дернулась, едва не выронив блокнот, в который делала наброски глав для новой книги.
Рядом стоял печального вида человек с охапкой бледно-розовых астр. Это был один из тех уличных торговцев, которые слоняются от рассвета до заката по людным улицам города, пытаясь всучить спешащим прохожим всякую дребедень: бутылку воды, упаковку влажных салфеток или, как в моем случае, букет подвявших цветов. Коренные стамбульцы относятся к этому виду навязчивой торговли с удивительным терпением, расценивая приобретения на улице как благотворительный акт и способ поддержать неимущих. Со стороны выглядит похвально и благородно, хотя мне до сих пор страшно вступать в переговоры с унылыми коммерсантами, и каждый раз я стараюсь перейти на другую сторону улицы во избежание странной встречи.
– Так вы ждете «Ностальжик»? – повторил цветочник в ужасно потрепанном костюме, однако начищенных до блеска остроносых туфлях. Исторический трамвайчик стамбульцы называют нежно «Ностальжик», как будто по сей день испытывают теплое чувство тоски по давно ушедшим временам изящного позапрошлого века.
Уныние – отличительная черта старожилов окутанного грустью города, которую они умело культивируют и превозносят до уровня высокой национальной идеи.
Вы редко встретите здесь рассказывающего анекдоты старика или хохочущую старушку, что вполне легко представить себе в любом другом городе мира. Здешние обитатели пребывают в легкой форме хронической меланхолии, печальные лучи которой расходятся далеко за пределы отсыревших домов и заполоняют сердца всех и каждого, кто только попытается прикоснуться к истории загадочного города.
– Спасибо, но я не буду покупать у вас цветы, – постаралась сказать как можно убедительней и избежать продолжения разговора. Конечно, можно было встать и пересесть на другую лавку, но я оставалась на месте, потому что именно здесь ко мне приходили светлые и оформленные мысли, которые я незамедлительно заносила в свой блокнот.
– А я вам и не предлагаю их покупать. Я спросил, ждете ли вы трамвай.
– Трамвай? Нет, я просто сижу…
Человек, который сперва показался мне стариком, теперь приосанился и выглядел вполне приятным мужчиной лет пятидесяти, хотя его ужасно старили неопрятная одежда и рассыпающиеся охапки пестрых астр, которые пахли далеким детством, затерявшимся в пыльном углу девичьей памяти. Розовые астры росли в бабушкином саду, и их непременно срезали такими же охапками к первому сентября. Потом мама, подоткнув полы юбки, присаживалась на низком пороге и вязала однотипные букеты, с которыми потом я и соседские детишки дружно семенили в школу, звеня высокими голосами.
Цветочник еще с минуту потоптался на месте, тяжело вздохнул и сел на лавку напротив. Я резко закрыла блокнот и собралась направиться на поиски нового пристанища, но незнакомец протянул мне несколько цветков и улыбнулся так мило, что я снова приземлилась и потянулась за кошельком.
– Ne kadar çiçekler?[21]
– Нисколько! Это вам, чтобы вы улыбнулись.
– Спасибо, но я не могу их так взять.
Как назло, в кошельке не оказалось ни куруша наличности, а банкомата вблизи я не видела. Букетик из астр сиротливо лежал у меня на коленях, а цветочник подбирал рассыпающиеся цветки, чтобы двинуться дальше.
– Вы не бойтесь, – еще раз подбодрил он меня. – Я ведь нормальный человек, как все они, – и он кивнул в сторону группки аккуратных парней в костюмах, спешивших, очевидно, в офис. – Просто мне не повезло… Не повезло с любовью. Я ее нашел и тут же потерял.
«Чичекчи»[22]засмеялся приятным бархатным голосом, и астры закивали, будто соглашались со всем сказанным.
– Не сладили с женой? – я старалась как можно тактичней ненадолго протянуть разговор – как знак благодарности за красивый жест с цветами.
– Нет-нет, до женитьбы не дошло. Моя история простая и неинтересная.
Я снова раскрыла блокнот, показывая, что любая история достойна быть услышанной. И такой малости бывает достаточно, чтобы сделать кому-то приятно.
– Я влюбился в дочку своего босса. Работал водителем в их семье. Возил хозяина с женой на работу, детей в школу, потом в институт…
– Дочка босса была студенткой?
– Школьницей. Я ждал ее совершеннолетия, и в день ее рождения признался. Она меня тоже любила… Очень любила!
Я глядела на странного вида человека и с трудом верила его фантазиям.
– Вы сомневаетесь? Зря… Это я сейчас так выгляжу, а тогда… У меня были хороший костюм, часы, чудесный автомобиль… Ни одного седого волоса на голове не было!
Сказки про отсутствие седых волос я слышала часто. Стамбульские мужчины нередко хорохорятся друг перед другом, похваляясь моложавостью и успехом у девушек, а после отправляются к доверенному «куаферу»[23], который отточенными движениями покрывает их пышные шевелюры иссиня-черной краской. После таких манипуляций все без исключения кавалеры предпенсионного возраста напоминают караковых жеребцов, о секретном окрашивании которых знают все, но делают вид, что не догадываются. Это своеобразная городская солидарность сродни круговой поруке: ведь каждый однажды может оказаться в их положении.
С трудом мне представлялась юная студентка из благополучной семьи, ответившая взаимностью пятидесятилетнему «шофер-бею» – я определенно ничего не смыслила в стамбульских отношениях, или же любовь все же временами бывала слепа.
– Мы откладывали вместе деньги, чтобы бежать в Грецию, но ее отец все узнал. Он тут же выслал бедняжку учиться в Англию. Мы не успели даже проститься толком. – Его глаза вмиг наполнились слезами, которые он по-мужски промокнул рукавом и звучно шмыгнул носом.
– Не печальтесь так… Может быть, все еще образумится…
– Уже нет. Хозяин сразу уволил, не дав, конечно же, никаких рекомендаций. Затем меня лишили «ehliyet»[24]и никуда не брали на работу. Как будто я прокаженный! За несколько месяцев я потерял все и, наверное, умер бы от горя, если бы не память о моей Фюсун…
С недоверием я выслушала безотрадную и необычную историю любви, в которой было море печали и столько же нестыковок.
– Мне нужно идти, – вдруг сорвался он, когда увидел приближающихся патрульных. – Долго сидеть на одном месте нельзя. Я иду в Джихангир[25]. Если хотите, пойдемте вместе…
Я быстро сунула блокнот в сумку и поспешила за странным цветочником, который то и дело останавливался то у тротуарного выступа, то под осыпающимся эркером пустующего отеля или у входа в пассаж старинного здания с провисающей дверью на старых заржавленных петлях.
– Я вспоминаю места, которые нас связывают. Тут Фюсун поскользнулась, и я подал ей руку. В тот день она ходила с мамой по магазинам, а я издали любовался ее смешными косичками. Иногда она тайком улыбалась мне… А здесь у нее упала перчатка, когда в первый снег она бежала за трамваем. Я отыскал перчатку и бережно надел ей на руку…
Улицы постепенно наполнялись людьми, которые издавали столько шума, что становилось все труднее понимать тихую и внятную речь моего спутника. Несколько раз я начинала прощаться, но нестерпимое желание дослушать до конца спонтанную исповедь было таким сильным, что я продолжала плестись следом, наблюдая, как астры постепенно перекочевывали из рук грустного «чичекчи» к равнодушным покупателям. История была странной и в то же время невероятно типичной для этого погрязшего в любовных интригах неугомонного города.
Стамбул буквально полнился трагическими историями подобного толка. Они передавались из уст в уста, из дома в дом, перекидывались на кварталы, пока весь район не начинал судачить о каком-нибудь несчастном, что свел счеты с жизнью из-за отца возлюбленной, не давшего согласия на брак. Классика жанра! Газеты начала прошлого века пестрели цепкими заголовками и еще более душещипательными описаниями последних минут жизни женихов и любовников, невест и любовниц, которые прыгали с многочисленных мостов и башен города с такой частотой, что многие сооружения в конце концов были попросту закрыты для посещения. И даже сейчас, в век прогрессивных взглядов и вседозволенности, порой натыкаешься на печальную новость о том, как очередной юнец бросился с Галатской башни от неразделенных чувств.
Трагическая любовь культивируется в Стамбуле так же, как меланхолия и благородная грусть. Страдания из-за любви давно стали чертой добропорядочных семей, признаком хорошего тона и главной темой турецких сериалов, которые ежегодно набирают рекордные просмотры на мировых киноплощадках.
Тем временем мы оказались на улицах, которые раньше ускользали от моего зоркого глаза, хотя и находились в пяти минутах ходьбы от череды генеральных консульств, которыми богат этот район. Широкие мостовые неожиданно сменились узкими крутыми спусками, которые, по моим подсчетам, вели нас прямиком к Босфору. Здесь все выглядело иначе, и неожиданно мне захотелось воскликнуть «Viva Italia!» – так сильно было похоже это место на стареющий Рим с его очаровательными прямоугольными двориками и неповторимой архитектурной патетикой, свойственной едва ли не каждому зданию, построенному на Апеннинским полуострове. На смену разнокалиберным домам причудливого Константинополя с неимоверным количеством мраморных пилястр, высоких портиков, украшенных лепниной, деревянной резьбой и искусной чугунной ковкой, пришли классические здания идеальной формы. Их средоточие в крохотном стамбульском квартале было настолько плотным, что дух захватывало от ощущения, которое может дарить лишь старая добрая классика. Я вспомнила, как на лекции по античной культуре профессор задала нам, напыщенным и ничего не знавшим студентам, вопрос: «Что такого особенного в древнегреческих статуях и храмах, что мы по сей день считаем их эталоном и всячески подражаем им?» В зале воцарилась тишина.
– Пропорция! А вместе с ней и симметрия! – прервала наши немые предположения профессор и пожелала как-нибудь на досуге обдумать это. Прошло много лет, и вот наконец я добралась и до этой мысли. В полной мере я ощутила всю силу несокрушимости пропорции и симметрии, которые прекрасной геометрией были вписаны в фасады романской архитектуры.
Когда-то в этих кварталах, объединенных сегодня известным каждому туристу словом «Бейоглу», жили просвещенные итальянцы. В основном это были бравые выходцы из Генуи и Венеции, подавшиеся в чужие края на поиски доблести и счастья. Их предки выстроили на северном берегу Золотого Рога прекрасную Христову башню, которую позже переименуют в Галату. Именно с нее открываются самые захватывающие виды на прекрасный Константинополь, история которого давно канула в Лету, но память о ней живет и по сей день.
Генуэзцы всегда проявляли особую смекалку: вначале сражались против османов, но стоило бесстрашным туркам покорить стены великого Византия, как предприимчивые итальянцы преклонили колени перед новым правителем и поклялись ему служить верой и правдой. Султан Мехмет Фатих был благосклоннее, чем его описывали недоброжелатели. Он легко принимал новых подданных, гарантируя им безопасность и покровительство – взамен на налоги, конечно… В столице новоиспеченной империи грянул финансовый бум: предприимчивые купцы набивали золотыми дукатами кошели, один за другим появлялись мраморные палаццо, окруженные францисканскими монастырями и соборами. На месте генерального консульства Италии, привлекающего прохожих всегда распахнутыми белоснежными ставнями, стоял особняк легендарного Людовико Гритти[26]– богатейшего интригана и проходимца Османской империи. Поговаривают, что очаровательный юноша был внебрачным сыном венецианского дожа[27]и прекрасной греческой рабыни – эта незначительная деталь биографии, однако, не помешала стать Людовико одним из влиятельнейших фигур при султане Сулеймане Великолепном. Гритти искусно плел интриги по всем фронтам, наслаждаясь тонкой игрой в дипломатию, которая, нужно признать, все же привела его к полному поражению.
Цветочник торопливо ковылял вниз по узким улочкам, представлявшим собой настолько театральное зрелище, что порой отличить их от закулисных декораций было просто невозможно. Выложенные круглым булыжником мостовые покрывали яркие полотнища винтажных ковров, которые старьевщики выставляли напоказ любознательным прохожим с надеждой подзаработать. Прямо на низких ветвях платанов изобретательные торговцы крепили грубыми бечевками старинные дворцовые люстры: под слоем пыли едва улавливался благородный блеск cristallo veneziano[28].
Район Джихангир – вечное пристанище обреченно влюбленных парочек, творческой интеллигенции и расслабленной богемы, ведущей ночной образ жизни и не обременяющей себя сухими правилами городского быта. Здесь можно петь до утра под звездами серенады, писать картины с обнаженной натуры на крышах чужих домов и предаваться страсти в скромных обителях любви – исписанных граффити парадных. Безрассудный квартал не спит ночи напролет… Он звенит тонкими стаканами с мутной ракы – от нее остается дурманящее послевкусие на губах и сладостные воспоминания поздним утром следующего дня. Здесь в растерянности кружат незнакомые и одинокие посетители мейхане[29]в резвом халае[30], что способен довести любого до почти эйфоричного экстаза, растворяющего ощущение места и времени. Разве не это же испытывают дервиши, часами кружащиеся в ритуальном круге, склонив голову набок? Их образ преисполнен символов и тайн, которые хранились столетиями вплоть до безрассудного изгнания суфийских аскетов из возрождавшегося Стамбула – молодая Турецкая Республика начала двадцатого века[31]легко высвобождалась от вековых традиций, которые, по мнению новых лидеров, тянули страну в черную пропасть имперской истории.
– Ей было всего семнадцать, и мы с нетерпением ждали совершеннолетия… – Вдруг снова завел свою печальную песню мой странный спутник.
– Еще немного, и моей дочери будет столько же, – зачем-то проронила я, а про себя подумала, что с трудом могу соединить нежный девичий образ с прокуренной сгорбленной фигурой пусть и романтичного, но все же довольно зрелого человека. Он был определенно не молод… Седые сбившиеся виски, выглядывавшие из-под пожеванного соломенного канотье, смотрелись более чем странно в городе, где культ мужской стрижки был доведен до драматичного пика безрассудства. Местные «беи» заглядывали в «куаферные»[32]так же часто, как пили чай или бросали томные взгляды на проплывающих мимо красавиц. Мой же спутник выглядел жалко и убого, что делало его образ рядом с молодой и хорошенькой девушкой разве что комичным…
Набоковский сюжет «а-ля Лолита» сбивал с толку и селил сомнения в психической адекватности странного спутника.
– А вам не кажется, что слишком большая разница в возрасте – помеха в отношениях?
Цветочник грустно вздохнул, стянул с головы скукоженный головной убор, и на смуглый морщинистый лоб упала копна черных нестриженых волос. Седыми они были только на висках.
– Мне сорок два. Тогда было на два года меньше. Не мальчик, конечно, но и не так стар…
Он снова аккуратно натянул некое подобие шляпы, чем добавил себе уверенных два десятка суровых лет.
– Первые полгода я не ел и не пил. Просто не мог. Друзья меня кое-как привели в чувство, но к прежней жизни я так и не вернулся. Зарабатываю цветами, и то только потому, что это ее любимые астры.
Я стояла в замешательстве. События тайно разворачивающегося романа, который стал для меня сегодня настоящим откровением, происходили не в средневековой Вероне, а во вполне современном городе двадцать первого века со всеми вытекающими последствиями, как мобильная связь, интернет, социальные сети… Как могут потеряться влюбленные в наше время?!
– А вы пробовали связаться с вашей Фюсун? Позвонить ей? Написать?
Цветочник обреченно покачал головой и тяжело вздохнул, на что я только от удивления раскрыла рот. Постыдная безынициативность… Есть ли смысл посыпать голову пеплом, не приложив при этом ни малейшего усилия для исправления ситуации?..
– Возможно, ваша Фюсун выходила с вами на связь? – Мне нужно было немедленно докопаться до причины сбоя в коммуникации и по возможности устранить поломку. В моей системе мироздания найти человека на восьмимиллиардной планете было проще, чем отыскать на полках стамбульских супермаркетов несоленый творог для сырников и буханку бородинского хлеба. И даже с этими непосильными задачами я справилась на ура благодаря благословенным аккаунтам интернет-паутины. Правда, как оказалось, любимые когда-то творожники и присыпанный золотым кориандром ржаной хлеб в мировой столице чревоугодия утратили прежнюю привлекательность: за несколько лет пребывания в этом городе Стамбул, не прекращая, баловал нас кулинарными изысками уличных столовых с мелодичным названием «локанта»[33], так что мои дети давно позабыли о таких отеческих лакомствах, как манная каша, оладушки или блинчики со сметаной.
Цветочник завернул за угол красного малоэтажного здания. Из крохотного окошка высунулась аккуратно уложенная голова молодого человека. Он глянул по сторонам и быстро кивнул в сторону двери. Я последовала за странным знакомым, который теперь в дополнение ко всем своим недостаткам еще поражал халатностью и безразличием из-за нежелания броситься на поиски любви всей его жизни.
Мы оказались в небольшом помещении музейного типа. Спертый пыльный воздух говорил о захламленности комнат, что меня, завсегдатая антикварных лавок, конечно же, не пугало.
– Nasilsiniz, Kemal-Bey? Iyimisiniz?[34]– вежливо обратился все тот же парнишка к цветочнику. Очевидно, они были знакомы давно. Цветочник на удивление быстро приосанился и даже порозовел.
– Проходите, не стесняйтесь, – и Кемаль-бей учтиво пропустил меня вперед, демонстрируя идеальные манеры и очаровательную улыбку. И как я раньше не замечала, что за грубой щетиной на осунувшемся лице прячутся удивительно чувственные губы… Я представила, как галантен мог быть этот человек: как услужливо открывал он дверцы автомобиля капризным женщинам, строгому хозяину, как бережно относил в дом покупки и, подмигнув, передавал их из рук в руки горничным в большом красивом доме, в котором имел честь работать.
Умение служить – одна из черт жителей старого Стамбула, и с каждым днем, нужно отметить, он становится только старше. Известные семьи, которых не счесть – так много их накопилось за время великолепного султаната, – ведут поистине королевский образ жизни, который был бы совершенно невозможен без наличия особого института преданных слуг. И если в Европе и на других континентах прогресс нещадно уничтожает класс личных работников, заменяя их разновидностями Сири, Алексы и прочих чудес ИТ-сферы, то здесь по старинке большие дома полнятся экономками, гувернантками, няньками, поварами и водителями, которые гордо несут звание домашнего персонала, ничуть не стесняясь своего незавидного положения. Напротив, с редким достоинством они произносят имя своего нанимателя. Домашним работникам хорошо известно, какую реакцию в глазах других могут вызывать определенные фамилии. Быть частью (пусть и в статусе прислуги) таких семей – не просто везение, а счастливый билет в безоблачное будущее, если, конечно, следовать строгим правилам, главным из которых пренебрег Кемаль-бей.
Молодой человек, который так вежливо проводил нас внутрь пыльного помещения, оказался студентом исторического факультета, а здесь он подрабатывал билетером – в одном из самых странных музеев не менее странного города. Об этом месте я слышала давно, однако оказаться в нем за два с половиной года жизни в Стамбуле мне так и не пришлось.
– Музей невинности[35]в вашем распоряжении! – браво произнес студент и длинными тонкими руками пригласил нас к лестнице, которая уходила высоко, соединяя несколько этажей типичного османского дома, уверенно перешагнувшего столетний рубеж. Особняк был все еще крепок благодаря свежему ремонту, что в ветшающих зданиях района Джихангир большая редкость. Обычно старожилы этих мест проявляют абсолютную невнимательность к неровностям штукатурки, трещинам на стенах и готовому обвалиться потолку. Они словно не замечают того, от чего любой другой человек пришел бы в отчаянное негодование и немедленно занялся капитальным ремонтом. Но только не в Стамбуле… Здесь люди (при всей их любви к красоте и эстетике) остаются совершенно равнодушными к бытовым хлопотам, отчего временами город кажется стареющей рассыпающейся лачугой, в сердце которой, правда, неизменно теплится камин, ежевечерне разжигаемый его радетельными обитателями.
Стамбульцы любят огонь. И чем холоднее комната, тем ценнее в ней будет пламя одинокой свечи или крохотной буржуйки, каких здесь вдоволь в каждой стареющей квартире. Особняки украшают гигантские печи, о которых я узнаю по бесчисленному количеству кирпичных труб, уныло торчащих из покатых крыш старых построек. Особенно хороши они на фоне серого матового неба. С нетерпением жду первых холодов: стоит температуре опуститься ниже пяти градусов (а это происходит обычно в раннем январе), как в просторных квартирах под крышами чьи-то озябшие руки приступают к ежегодному таинству оживления каминов. Обычно это старые руки, потому что никто моложе лет семидесяти даже не вздумает возиться с отсыревшими спичками – куда проще вставить в розетку вилку калорифера или включить режим обогрева в пластмассовом «клима» – так местные называют кондиционеры.
Музей невинности – небольшое здание красного цвета, мимо которого проходят тысячи сиротливых сердец ежедневно и даже не замечают этого храма одиночества и безответного чувства. Пока я разглядывала буклет, в котором коротко была изложена история этого места, мой спутник не отрываясь глядел на бесчисленное множество окурков, прикрепленных к стене, – трогательная инсталляция. Под каждым из них стояла дата.
– Если бы моя Фюсун курила, я бы подбирал все ее окурки и хранил так же бережно…
Экспозиция музея представляла собой тысячи артефактов, которые впечатлительный юноша уносил после каждой встречи со своей возлюбленной. По удивительному стечению обстоятельств девушку, которой было посвящено это любовное святилище, звали так же, как и юную возлюбленную цветочника – Фюсун. Возможно, поэтому, уловив тонкую связь с этим местом, он стал его постоянным завсегдатаем, с которого в конце концов даже перестали брать деньги за вход.
Печальный Кемаль-бей все еще стоял у недокуренных сигарет, которые мне лично представлялись сомнительным экспонатом, и благоговейно шевелил губами.
– Вы их считаете? – испуганно спросила я, начиная немного сомневаться во вменяемости этого человека.
– Четыре тысячи двести тринадцать окурков… Она скурила их в течение восьми лет их отношений…
– Но почему же они не были вместе? – поинтересовалась я с видом заправской сплетницы. Цветочник поджал губы и недовольно покачал головой.
– Вы ничего не понимаете… Вам не объяснить…
Меня словно обожгло изнутри. Ведь я всегда с сочувствием относилась к любовным перипетиям и глубоко переживала трагическую развязку красивейших историй о любви: Ромео и Джульетты, Гиневры с Ланселотом, Лейли и Меджнуна, и даже умудрялась всплакнуть при расставании Скарлетт О’Хара и беспардонного Ретта Батлера из романа «Унесенные ветром».
– Но почему вы не можете объяснить мне такие простые вещи? И я говорю не об этих странных окурках, а о вас самих. Почему вы не сражаетесь за свою любовь? Ведь все прекрасное дается нелегко!
Кемаль-бей вцепился взглядом в мои глаза и смотрел так долго, что пришлось начать моргать, чтобы хоть как-то прекратить эту традиционную стамбульскую игру.
Смотреть до изнеможения – любимое занятие турок в моменты накала страстей и нагнетания интриги.
Однажды мне посчастливилось побывать на съемочной площадке одного из турецких сериалов. К тому времени он уже покорил полмира, и потому продолжение, и так обреченное на успех, снималось вяло и без энтузиазма. Актеры сновали из гримерки в гримерку, требуя побольше косметики, усердного массажиста и кофе со сладостями. Их личные пажи-ассистенты беспорядочно бегали, врезаясь друг в друга, не в силах удовлетворить капризы избалованных звезд. Режиссер, поглощая уже пятый стакан чая за последние тридцать минут, трясся от негодования и требовал доснять «энный» дубль финальной сцены. От актеров на площадке требовалось лишь одно: впиться друг в друга взглядами и стоять так с минуту, демонстрируя всю палитру яростных эмоций от страха до ненависти.
Примерно то же происходило и теперь: цветочник стоял, не сводя с меня негодующего взгляда; оказавшийся рядом молодой билетер смотрел на цветочника; а я, в свою очередь, с опаской поглядывала на них обоих, что было, вероятно, непозволительно для этого киножанра и выдавало во мне все ту же бестолковую «ябанджи»[36], не способную понять очевидного…
Не сказав ни слова, Кемаль-бей театрально удалился в своем соломенном канотье, а я тяжело вздохнула, ощущая себя полной неудачницей. Сколько еще времени мне должно было понадобиться, чтобы влиться в коренное стамбульское общество, раствориться в нем и не маячить, как огни на Чамлыдже?[37]
– Ну вот, кажется, обиделся… – прошептала я, боясь теперь даже смотреть в глаза отзывчивому билетеру. – Но как же понять, почему он не пытается вернуть любовь, если она для него так важна?
– На самом деле понимать как раз ничего и не надо… – мягко начал добродушный студент, приглашая меня присесть. – Я сейчас вернусь с чаем и постараюсь вам объяснить.
Пить обжигающий напиток без сахара – особое удовольствие, которое мне стало понятным лишь недавно. До этого я закладывала в каждый «армуд» по две классические ложки сахара и наслаждалась его мягким вкусом, в то время как ценнейшим качеством янтарного эликсира является его терпкость – сводящая скулы и заставляющая морщиться в блаженстве.
– Мы знакомы с Кемаль-беем уже как год. Нас свел случай. Я устроился подрабатывать в этот музей, а он переехал в дом своего дедушки – здесь рядом совсем, одноэтажный, за углом. Ему в наследство досталась еще приличная сумма, и он хотел пожертвовать ее музею. Так я узнал о его беде, стал поддерживать, ведь он совсем упал духом… Завязалась дружба.
– Тем более непонятно. Почему, если вы его друг, не поможете связаться с этой Фюсун? Ведь за любовь нужно бороться! Еще и унаследовал деньги! Он мог бы поехать в Лондон и отыскать там свою любимую…
– В том-то и дело, что не мог… Его денег хватило бы им на год максимум, она ведь привыкла к роскоши! И что потом?
– Можно работать, учиться… Когда любишь, деньги не так важны.
– У нас не так. Если мы не можем дать девушке то, чего она достойна, мы не будем перечить судьбе. Его судьба сказала ему «нет».
– И на каком языке, интересно, говорила с ним эта судьба? – Рассуждения билетера своей туманностью напоминали мистическое гадание на картах Таро или же, в лучшем случае, прогнозы гороскопа. Однако парень с видом убежденного фаталиста уверенно твердил:
– Если им суждено было быть вместе, отец бы не противился… Он бы благословил их союз…
– Но его дочери было семнадцать! Вы бы одобрили такое, будь у вас дочь?
Студент-билетер вскочил со стула и начал нервно ходить по скрипучему полу самого странного музея из всех, в каких мне когда-либо приходилось бывать.
– Вы, иностранцы, не понимаете, что можно говорить, а что нельзя… Зачем вы порочите имя моей дочери?
– Но у вас нет дочери…
Молодой билетер понял, что я права, и снова сел. Чай почти остыл, и он капризно отставил его на дальний конец стола. На еще детских щеках, не знавших щетины, появился румянец, какой способен расцветать лишь на наивных юношеских лицах.
– Поймите, – заговорил он с несвойственной его возрасту мудростью. – Любовь прекрасна настолько, что мы боимся тревожить ее своими глупыми поступками. Мой друг Кемаль-бей хранит память в сердце о самом светлом и будет жить так до конца своих дней… Это красиво…
– То есть слоняться по улицам с букетом подвявших астр, едва зарабатывая на пресную базламу[38], это красиво, по-вашему?
– Если ты любишь, то даже базлама может показаться тебе слаще пахлавы!
Я тоже отставила чай и вздохнула. В животе урчало, и кусок горячей лепешки, смазанной сливочным маслом, ничуть не помешал бы. А если внутрь заложить начинку из зелени и нескольких сыров, как это делает соседка Айше, то день можно было бы считать удавшимся. А ведь утро и впрямь выдалось непростым. Мне нужно было усердно поработать, но вместо этого нелепый случай свел с еще более нелепыми романтиками, которые едва не обратили меня в любовный агностицизм, хотя я была примерной прихожанкой рациональной житейской философии.
– Может быть, у вас есть контакты нашей загадочной Фюсун? – решила попытать удачи, хотя и была уверена в бессмысленности этого вопроса. Билетер лишь пожал плечами, не понимая, зачем это может быть нужно.
– Может быть, вы знаете фамилию девушки?
– Откуда?! Такие вещи мы не спрашиваем друг у друга…
– А фамилия семьи, в которой он был водителем?
– О! Их знают все! Бозкурт их фамилия! Бозкурт!
Я посмотрела на этого чудаковатого парнишку, который уж слишком фанатично защищал безынициативного друга, поблагодарила за чай и направилась вдоль по улице Çukurcuma, которая петляла мимо причудливо посаженных домишек с очаровательными винтовыми лестницами, пущенными прямо по внешнему фасаду. Эта деталь экстерьера казалась невероятно изобретательной, ведь теперь жители даже четвертых и пятых этажей многоквартирных построек могли смело игнорировать подъезды и попадать в прихожие собственных квартир прямо с улицы. В реалиях склонного к сплетням города такая лестница была настоящей находкой для эмансипированных девушек, моральный облик которых самым тщательным образом блюдут все соседские старушки квартала. Они часами просиживают у мутных окон, самоотверженно неся высоконравственную вахту. Мучимые бессонницей, те же целомудренные старушки дежурят по полночи в коридорах, мгновенно реагируя на каждый стук каблуков за дверью. Не зная страха, они высовывают длинные носы в тускло освещенные подъезды и что есть сил вглядываются подслеповатыми глазами, чтобы получить хоть какую-то зацепку для завтрашних пересудов в компании таких же благородных девиц преклонного возраста.
Продолжение следует…
РецептРецепт базламы с начинкой, которая в устах влюбленного становится слаще пахлавы
(по рецепту соседки Айше)
ИНГРЕДИЕНТЫ:
Тесто:
• 400 мл жидкого йогурта или кефира
• 1 яйцо
• 450 г пшеничной просеянной муки
• 2 столовые ложки оливкового масла
• 2 чайные ложки разрыхлителя
• Щедрая щепотка соли и сахара
Начинка:
• 300 г смеси сыров (можно использовать мягкий лабне, классический желтый и даже творожный в любых пропорциях в зависимости от предпочтений)
• Большой пучок разной зелени (это могут быть зеленый лук, кинза, укроп или что-то одно)
• Несколько зубчиков чеснока
Базлама в истории турецкой кухни – едва ли не самая пресная лепешка, которой легко насытиться ранним утром, намазав ее слоем душистой аджуки или же белоснежным каймаком с медом – если хочется более сдобного завтрака и приятного послевкусия. Однако соседка Айше считает, что скучная базлама достойна большего и облагораживает простейшую питу, превращая ее в некое подобие критского сфакийского пирога. Я ведь говорила, что Айше – гречанка?..
Дабы упростить процесс приготовления теста, я заменила дрожжи на пекарский порошок и, нужно сказать, ничуть не прогадала. На выпечку, которая может стать удивительным завтраком, чудесным полдником и даже главным блюдом для посиделок с подругами, я трачу чуть более получаса, что идеально вписывается в график занятой домохозяйки.
Прелесть теста для базламы заключается в том, что готовится оно самым незатейливым образом: в глубокой посуде я смешиваю все ингредиенты и хорошенько вымешиваю, пока не получу мягкий податливый шар, плотно скрепленный клейковиной. В некоторых случаях (если, к примеру, кефир взят слишком жидкий) муки может понадобиться больше, но незначительно, так как тесто ни в коем случае не стоит забивать и превращать в тугой мяч для игры в регби, которая, стоит отметить, становится популярной в Турции.
Пока тесто «отдыхает» под пленкой или наглаженным полотенцем, я смешиваю все виды имеющегося сыра в натертом виде, мелко порубленную зелень и в довершение пропускаю через пресс зубчики ароматного чеснока. Соседка Айше называет эти три ингредиента «кулинарной святой троицей», так как сыр, зелень и чеснок способны сотворить настоящее чудо с каждым блюдом, в какое бы их ни добавили.
Не желая затягивать, я ставлю на огонь тяжелую сковороду-гриль и немедленно приступаю к созданию нежнейшей базламы. Несколько жменей муки на стол – и процесс раскатки и лепки пойдет быстрее. Тесто разделяю на шесть частей, каждую из которых наспех разминаю руками, чтобы получилось некое подобие круга, в центр которого выкладываю несколько ложек сырной начинки. Собираю края теста в пучок и тщательно защипываю – получается гигантский хачапури, который я тут же прикатываю скалкой и немедленно отправляю на потрескивающую сухую сковороду и накрываю крышкой. Огонь должен быть маленьким и щадящим, чтобы тесто не превращалось в сухарь, а лишь слегка томилось, как в нагретом хаммаме. Обычно базламе хватает нескольких минут с каждой стороны, чтобы подняться и распушиться – мне лишь останется смазать ее хрустящую корочку растопленным сливочным маслом и приступить к приятнейшей из трапез, которые только можно представить ранним утром.
Но главное, что базлама, приготовленная таким способом, легко выдаст влюбленного человека. Местные поговаривают: если рука мужчины потянулась за второй базламой, значит, сердце его занято. Я предпочитаю верить в народную мудрость и потому минимум раз в неделю проверяю скрытного Дипа на уровень влюбленности …