Наслаждаясь изысканными завтраками, которые сытностью отводили меня все дальше и дальше от поставленной литературной цели (а как известно, художник и поэт должны творить голодными), я отчетливо понимала, что должна бежать из изобилующих калориями заведений. О, как мне нужно было тихое место вдали от сливочной выпечки и болтливых бездельниц! Именно таким типом женщин был полон очаровательный квартал Бомонти, в котором мы снимали не менее очаровательную квартиру в доме среди зеленых акаций, чьи кроны как раз доходили до наших окон. В этом же районе я скиталась по узким улицам каждый день в поисках неуловимого вдохновения и уютного столика без шумного соседства местных тетушек.
Болтливые бездельницы – особый тип стамбулок, которые вначале вызывают массу вопросов, а после становятся неотъемлемой частью вашей жизни.
Их невозможно не заметить: они повсюду – расслабленные и спокойные, кочующие из одной кофейни в другую, тяжело вздыхая от удручающей скуки, в которую погружена вся их жизнь. Их движения всегда плавные и неспешные, потому что и торопиться им некуда. А если они и опоздают, в Стамбуле все равно этим никого не удивишь…
Одна из таких дамочек, Миле, садится обычно за столик напротив и читает одну и ту же книгу вот уже шесть месяцев подряд; гладит проходящих мимо кошек и подолгу смотрит вдаль. Иногда к ней подсаживается ее пожилая мама, и тогда они сидят вместе, цепляя каждого проходящего, чтобы перекинуться парой словечек. Стоит ли удивляться тому, что я стала для них легкой добычей, которую можно было дергать по любому поводу, стоило им заскучать. Особенно доставалось в дождливые дни: посетителей было мало, и тогда изнывающая от безделья парочка набрасывалась с расспросами на ту, что все еще с трудом сводила турецкие слова воедино.
Мы обсуждали с нелепой серьезностью все, что видели: дешевую обивку кресел, трещинки на тарелке с менеменом, располневшего баристу, скверную погоду и прическу жены мэра города, о которой я не имела ни малейшего представления. Словно второсортные актрисы заезжего театра, громкоголосые собеседницы разыгрывали бессмысленные сценки с пустыми диалогами, от которых ужасно клонило ко сну. Я просила чашку за чашкой крепкого кофе, от которого в конце концов уже не способна была написать ни слова. Зевота напористым приступом щекотала где-то в гортани, но я с трудом боролась с ней, а они все говорили и говорили…
Спектакль был частью жизни этих загадочных женщин, больше походивших на избалованных кошек.
По наследству от безвременно ушедших отцов и мужей им доставались деньги, которых хватило бы еще лет на двести подобного существования; но, как водится, к безлимитным счетам одним пакетом идут безграничные тоска и печаль, от которых нещадно щемит в сердце.
Словно тени, днями напролет эти дамочки снуют по мощеным тротуарам старого города, напоминая больше привидений, нежели живых людей. Одна из них – та самая Миле – очаровательная коренная стамбулка, вечно взвинченная и с обиженным лицом, вздернутом носом и непременно с кошкой под мышкой. Кошка была уличной, однако добродушные официанты подкармливали ее так долго, что однажды та просто осталась и теперь неторопливо перемещалась от столика к столику, принуждая добросердечных посетителей отломить ей кусок жирного лахмаджуна. По брезгливому выражению лица некоторых гостей заведения угадывалось, что они приезжие, потому что ни одному местному не придет в голову нахмуриться при виде кишащего блохами существа с проплешиной под ухом и обгрызенным хвостом.
Не так давно я сидела с компьютером за дальним столиком, и это пушистое создание стало атаковать меня со всех сторон (видимо, за неимением других посетителей), несмотря на очевидную мою неприступность, выражавшуюся в безразличной позе и таком же выражении лица. Я каждый раз учтиво поднималась, чтобы позволить кошке беспрепятственно пройти по моему креслу, но ей этого было мало. Она улеглась на куртку, лежавшую рядом, и мирно уснула. Я пару раз дернула за рукав, но кошка недовольно зарычала, хищно блеснув узкими глазами.
– Вы можете мне помочь? – взмолилась я, едва не плача, перед официантом.
– Конечно… нет… – засмеялся тот.
– А что так? Ведь она может быть грязной… Лежит на куртке и не отдает.
– Эта кошка чище меня, вас и всех в этом городе, – поспешил успокоить забавный парнишка и тут же скрылся за гигантской кофемашиной, которая издавала фыркающие звуки работающим капучинатором.
Что ж… Этот город не переставал удивлять отсутствием логики во всем, что окружало. Более того, прежде казавшиеся такими странными традиции коренных жителей Стамбула постепенно приклеивались и ко мне, превращая жизнь в сплошной водоворот ускользающих событий и несдержанных обещаний.
Скажем, привычка отодвигать сроки. Эта муторная игра со временем все прочнее закреплялась в слабовольном образе жизни, теперь походившем на затянувшийся отпуск в скучном санатории. Часов в сутках с каждым днем становилось все меньше: дни в бумажном ежедневнике, который я исправно вела, будто и вовсе исчезали. Так, после понедельника непременно наступала среда, а за ней неминуемо шла пятница.
Я уповала на выходные, в которые обещала себе с головой погрузиться в работу, однако они и вовсе не наступали: заснув поздно в пятницу, я просыпалась ужасно невыспавшейся в понедельник и тщетно вспоминала, чем была занята в воскресенье.
– Это все 2020 год, – увещевала знающая подруга из инстаграма, на днях запустившая марафон по заполнению карты желаний. – Космические коридоры. Кармические пересечения. Квантовая физика, понимаешь?!
Нет, я определенно не понимала, по какому праву космические пространства пересекались с моими коридорами, все еще заставленными неразобранными чемоданами после поездки на озеро Сапанджа, что в полутора часах езды от Стамбула. Неделя с детьми в крохотном номере отеля с «ковидными» ограничениями принесла массу впечатлений и нервный тик в левом глазу. Теперь, объясняя старшей дочери математику или вычищая аквариум для улиток младшей, я должна была придерживать пальцем веко, иначе, как мне казалось, я смахивала на старушку с первого этажа, которую все знали по трясущимся рукам и дергающемуся подбородку. Мне было всего тридцать шесть – определенно, нужно было срочно что-то менять в погружающейся в хаос жизни. Однажды вечером, когда дети спали, я заявила об этом Дипу, который наслаждался очередной книгой Харари, в которой тот убедительно рассуждал на тему неравенства полов как неизбежного и вполне естественного мирового порядка.
– Оказывается, – заявил радостно Дип, – мужчины обладают более сильными коммуникационными способностями. Мы умеем лучше договариваться. Возможно, это и определило наше гендерное доминирование.
Я задумалась. Интересно, многие ли женщины согласятся с тем, что их мужья так уж легко выстраивают социальные связи? А главное, где они занимаются реализацией этой уникальной биологической особенности? На школьном собрании, которое посещают в лучшем случае раз в году? На приеме у терапевта, где не в состоянии определить разницу между сухим и влажным кашлем? Или, может быть, на базаре с не менее коммуникабельными продавцами капусты и сельдерея (уверена, большинство сильных половинок с трудом отличат эти овощи друг от друга)? Возможно, мужчины зависают на часок-другой, разговаривая со скучающими молодыми папашами, которым навязали собственных трехлетних чад и отправили к песочнице? Не уверена…
В Стамбуле мужчины любят поговорить. Они делают это постоянно, легко и непринужденно. Новости формата «son dakkika»[296]передаются ими во время утреннего визита к куаферу[297], непродолжительного звонка другу или за регулярными чаепитиями, которые нередко переносятся из домов прямо на тротуары людных улиц. Вначале меня это пугало: а как еще можно отнестись к десятку подпирающих стены бородачей с грушевидными стаканчиками в крупных ладонях? Они делали глоток обжигающего напитка янтарного цвета и делились насущным с невероятно сосредоточенным видом, совершенно лишенным шуточности и наигранности. И главное, чайные посиделки продолжались часами!
И все же были те, на чьем фоне стамбульские мужчины меркли в своем глобальном предназначении коммуницировать (точь-в-точь по Хараре). И этим фоном были… стамбульские женщины, потому что переговорить их – задача не из легких.
Моя знакомая Миле (ее я упоминала как любительницу кошек) каждое утро начинает с пробежки – так она называет променад в несколько сотен метров до небольшого кафе, в котором я обычно начинаю трудовые будни. Не успеваю я раскрыть крышку лэптопа, как она, в полной экипировке женщины-марафонца – лосинах и бейсболке – уже подсаживается ко мне и вполголоса начинает рассказывать о бессоннице. Вполголоса – потому что за соседним столиком завтракает владелец цветочного магазина, что за углом. Он вдовец и все еще хорош собой, а потому незачем ему знать, что у одинокой девушки по ночам бессонница. Миле старательно улыбается в его сторону, но все тщетно: очаровательный цветочник лишь кивком головы приветствует нас и тут же испаряется. Еще бы! Сегодня у него завоз новогодних елок.
– Выберите мне попышнее! Пожалуйста… – Мило улыбаюсь. – Моя дочка уже не дождется, когда будем украшать елку.
– О! Для кючук-ханым[298] я выберу самую красивую! – Амку в районе знают все. Она шумная, капризная и совершенно непослушная – все, что обожают в детях турки, при ней. Стоит ли удивляться, что стамбульские женщины так далеки от образа покладистых хранительниц очага, если местные дети и вовсе не совместимы с общепринятым представлением о «цветах жизни»?
– Кстати, как твоя дочурка? – интересуется Миле и тут же подзывает официанта, чтобы заказать традиционное фасулье