[299] и несколько стаканчиков чая. За легкой перебранкой с официантом, который не понимает, как ей подать тушеную фасоль на завтрак, она, конечно же, пропускает мимо ушей все, что я успеваю рассказать про Амку, и как ни в чем не бывало продолжает утомительный рассказ о бессоннице, правда, теперь намного громче.
Миле – настолько настоящая стамбулка, что, пообщавшись с ней, складывается впечатление, будто побывал в самом центре старого города. Она заглушает всех и вся своим шумным присутствием, так что приходится с трудом пробиваться сквозь дебри ее монолога, чтобы добраться поближе к сути и быть услышанным …
Город ведет себя так же. Он необъятный, и оттого ему прощается многое: невнимательность, сбивчивость, сумбурность и отрешенность. Стамбул всегда думает о своем, а ты идешь тихо рядом и едва слышным голосом спрашиваешь: «О чем ты думаешь?», но в ответ он молчит…
Не хочет отвечать или не знает, что ответить?..
Миле никогда не в курсе своих дел: у нее одновременно все сложно и очень легко. Ну разве так бывает? Скажем, можно ли после пробежки (пусть даже такой сомнительной) уминать пшеничный симит, залитый сливками и медом?
– Ты думаешь, я не знаю, что делаю? – удивляется она, когда я задаю вопрос о ее рационе. – Я в плохой форме?
– Конечно, нет, ты выглядишь изумительно, – после этих слов она запихивает очередной кусок бублика в рот, а я лишь сглатываю слюну. История с весами до сих пор не выходит из головы.
– А ты что не ешь? Или до меня уже успела перехватить, проказница? – смеется она.
– Я на диете… Хочу сбросить немного… – тоже полушепотом произношу, а Миле начинает оглядываться: нет ли рядом симпатичного цветочника…
– Ты неправильно худеешь, – авторитетно заявляет она, и я ей верю. В сорок с лишним у нее стройная фигура даже при весьма калорийном рационе. Плешивая кошка появляется на горизонте, и моя собеседница приходит в полный восторг. Понимающие взгляды официантов обращаются к ней. Все умиляются идиллической сценкой встречи кошки с человеком, а я лишь качаю головой, перебирая в голове известные заболевания, передающиеся от беспризорных четвероногих человеку. Но, кажется, в этом городе у людей врожденный иммунитет к лишаю, лямблиозу, бешенству и всему остальному, к чему причастны эти очаровательные создания. Миле звучно чмокнула розовый нос и тут же получила лапой по уху:
– Hoppala![300] Драться вздумала?! – И в качестве наказания она сунула добрый ломоть хрустящего симита в морду заносчивой кошке. Та вяло попинала его прямо на диване и принялась слизывать воздушный каймак.
– Если хочешь похудеть, есть надо то, что любишь, но!
– Но? Неужели есть какое-то «но», которое будет работать?
– Конечно! Посмотри на меня. – И она сложила пальцы щепоткой и потрясла ими прямо перед собой. – Нужно делиться. Тем, что ешь, понимаешь? В этом секрет.
То, что делиться хорошо, нас учили еще в детском саду – это я хорошо помнила. Но еще лучше я усвоила то, что оставлять на тарелке ничего нельзя. За мастерски размазанное по донышку пюре с котлетой посудомойка тетя Клава грозилась наподдать половником и вспоминала непременно войну, когда за точно такую котлету дети Родину могли продать. «Эх, вы-ы-ы-ы… Сытость не беда, сама не придет», – с негодованием заводила она и резко выдергивала из-под хлюпающих носов тарелки. То были первые уроки жизни, диетологии и истории, преподнесенные однажды невзначай, но так надолго…
Миле щедро отложила половину порции ароматной, только что приготовленной фасулье и продолжила чтение лекции по правильному питанию, полагаясь на собственные опыт и умозаключения.
– Ты ешь… Это блюдо для тонкой талии. А я буду объяснять. – И она приступила к сумбурному жизнеописанию давно усопшей родственницы, а я принялась за фасоль, рассчитывая на скорый эффект в области корсета, так некстати отвергнутого прежними поколениями. – Моя бабушка до последних дней была стройной, как девочка. Когда ей было восемьдесят пять, она решила примерить свое свадебное платье. И представь себе, оно прекрасно село на нее! Она столько знала! И все это рассказывала нам долгими вечерами…
– О том, как быть в форме? – Я представила бабушку Миле в свадебном платье. Этот образ показался довольно авторитетным. Будь я основательницей курсов по похуданию, непременно в качестве рекламы взяла бы бабулю в подвенечном наряде с подписью «Время уходит, объемы остаются».
– Она говорила с нами обо всем… Даже так и не припомню… Усаживала нас кушать и начинала истории про то, как ходила на базар, как ей не ту фасоль продали…
Не знаю, что там было с фасолью у бабушки Миле, но у меня на тарелке лежали невероятно нежные стручки, запеченные в ароматном томатном соусе. Прежде такого блюда я не встречала.
– Ешь-ешь, это полноценный белок, да еще и море клетчатки, – подзадоривала Миле и продолжала рассказывать про все, что помнила, знала и слышала…
– Ты сама ешь, – напомнила я ей об остывающем завтраке, на что она равнодушно махнула рукой, но несколько жирных стручков все же запихнула в рот, не переставая при этом говорить.
– А нас учили: когда я ем, я глух и нем, – поделилась я народной мудростью, которую вбили все в том же садике. За разговоры во время еды на нас шикали и давали добавку, а страшнее добавки мог быть только половник тети Клавы, так что ели мы тихо как мыши.
– Глупость какая! – воскликнула Миле. – Когда же говорить, как не за столом?! Все сидят, никто никуда не спешит, дела отложены…
Я бросила взгляд на позабытый в углу плюшевого дивана ноутбук, уже, видимо, не рассчитывавший сегодня быть открытым.
– Получается, ты всегда говоришь во время еды?
– Ну да… Так делают все, – впервые смущенно произнесла Миле. Похоже, она даже не задумывалась, что так успешно совмещает два самых любимых занятия стамбульцев: прием пищи и беседу.
– Но как можно есть, если рот все время занят болтовней? Получается, ты вовсе не ешь или ешь очень мало, – и я указала на почти нетронутую порцию. – Ты должна быть голодной…
– В том-то и дело! Когда говоришь за столом, то перестаешь хотеть есть, голод уходит. Не знаю, как так получается, но я всегда сыта…
– То есть вначале вы делитесь едой с кошками…
– И с подругами, – добавила она, учтиво указав на мою тарелку, в которой оставались несколько одиноких стручков фасоли.
– Да, вы делитесь с кошками и подругами, а потом работаете языком!
Нисколько не смущаясь, Миле высунула изо рта язык, который показался необычайно внушительных размеров. Очевидно, это была самая проработанная мышца на теле этой женщины. Она смеялась, радуясь своей находчивости и высококлассному мастер-классу по похудению, который действительно был для меня откровением.
– Это такой стамбульский вид фитнеса. Кстати, очень непростой, – загадочно прошептала она и стала собираться. – Мы с мамой идем на базар. А потом заскочу за елкой к нашему соседу. – И она кокетливо щелкнула языком.
Когда Миле скрылась за дверями, я попробовала щелкнуть так же, но ничего не вышло – определенно, над языковой мышцей нужно было поработать. Я все же открыла скучавший ноутбук и принялась за работу, однако мысль об откровениях Миле не давала покоя. Казалось, еще одна тайна стамбульской стройности только что была безответственно разболтана и предана огласке.
Вечером услужливый цветочник сам притащил yılbaşı ağacı[301] и оставил ее у двери. Украшать елку, когда за окном вихрями носит лишь пожелтевшие листья гигантских платанов, непривычно… Но я уповала на чудо, которое непременно должно было случиться ближе к праздникам:
– Снег обязательно пойдет, – уверила я перед сном своих милых крошек, которые все еще искренне верили в Деда Мороза.
– Нехорошо обманывать детей, – зевнув, пробормотал засыпающий Дип и повернулся к окну, за которым завывал леденящий Лодос[302]. – Снега в этом году не будет. Только ветер… Наверное, отменили паромы через Босфор…
Ходят ли паромы через ревущий холодный пролив, разделявший Европу и Азию, нас не касалось. И все же каждый раз, когда в сводках новостей пробегала заметка об остановке движения по Босфору, мы впадали в ступор: становилось грустно и в целом не по себе. Это означало, что ночное небо бессонного города не оглушат протяжные сирены пассажирских корабликов, которые хоть как-то разбавляли тишину после полуночи. Только бесстрашные чайки продолжали стенать над жилыми кварталами, наводя ужас на ничего не понимающих иностранцев и убаюкивая давно безразличных коренных жителей.
Рецепт
Yeşil fasulye[303] на завтрак по совету разговорчивой Миле, или Кушанье для тонкой талии
Любовь к бобовым у стамбульцев в крови. Они придумывают невероятные блюда с горохом, нутом, чечевицей всех сортов и оттенков… Что уж говорить о фасоли… Это стручковое растение ежедневно тоннами улетает с прилавков на рынках города и растворяется в жарких кухнях стамбульских бабушек, на которых никогда не снимают чайник с огня. Он неторопливо пыхтит, взлетая под потолком влажным паровым облаком, от которого в продуваемой кухне (особенность местных квартир) тепло и уютно.
Yeşil fasulye – блюдо, действительно заслуживающее внимания не только благодаря удивительному вкусу, но и легкости в приготовлении. А главное, его можно и нужно хранить в холодильнике, так как есть его принято холодным. Позаботьтесь о нем вечером – и на следующий день у вас будет изумительная закуска, салат или вовсе основное блюдо, если дополнить его отварным рисом или просто свежей хрустящей лепешкой.
Единственное, что нужно учесть, так это правильный выбор фасоли, которой здесь, в городе еды, только на одном ряду небольшого базара можно встретить десятки видов: полное разнообразие форм, длины, цвета и, конечно же, вкуса… Для «ешил фасулье» стамбульские женщины выбирают сорта покрупнее: