[306] по традиции расположились кнопки с именами владельцев квартир. На самом верху значилась некая Фатьма, и я уверенно нажала на звонок, не успев обдумать, что говорить. Но, к моему превеликому удивлению, дверь приятно пискнула, и внутри нее приветливо щелкнул замок. Подгоняемая ветром, я проворно скользнула внутрь и скрылась в такой типичной для Стамбула парадной – темной и пахнущей топленым маслом и свежей зеленью. О, эти запахи домашней кухни! Они преследовали меня повсюду, пробуждая и так недремлющий аппетит.
Проходя мимо двери первого этажа, который на самом деле был вторым (в Стамбуле вход всегда располагается на нулевом ярусе), я уловила запах только что снятой с плиты сармы. Это невероятно нежные трубочки из риса с гранатом и пряными специями, которые заворачивают в нежные листья винограда. В Азербайджане это блюдо называют долмой и подают горячим, но здесь сарму едят исключительно охлажденной. С минуту я простояла под той заветной дверью: очевидно, сарма была не в виноградном, а в вишневом листе – запах мягче и тоньше, с легкой ягодной ноткой. Третий этаж закружил в нежной дымке кофе дибека, о котором можно петь песни и слагать легенды, но это позже, и я поспешила на последний этаж, пока помнила, куда направляюсь. И тут меня застал совершенно врасплох невероятный сливочно-ореховый привкус, моментально осевший на языке. Я даже чуть не поперхнулась им, настолько навязчивым и проникновенным было блюдо, готовившееся по ту сторону двери. Я замешкалась… Мне было неизвестно, зачем я иду по настойчивому увещеванию безумного старика к какой-то Фатьме – не верх ли безрассудства скитаться по чужим квартирам в почти незнакомом городе? Но разве не город вплел меня в эту загадочную интригу, связавшую воедино странных людей и полный очарования бесхозный особняк? Я всего лишь смиренно подчинялась его велению, как делала всегда, и ни разу еще об этом не жалела.
Последний этаж выглядел едва ли лучше, чем особняк по соседству: по всей лестничной клетке расставлены венские стулья и табуреты, катушки с отсыревшими веревками и пропахшие сыростью тюки с ветошью – крыша, как бывает в любом беспечно-печальном городе, стыдливо протекала.
Дверь в квартиру была приоткрыта, и я осторожно толкнула ее. Жалостливо скрипнув, она легко поддалась вперед, вовлекая меня в новое приключение «alla turk». Фатьма-ханым, как мраморное изваяние, в которое непременно хотелось вдохнуть жизнь, стояла у окна и с любопытством высматривала что-то внизу.
– И что вам наговорил этот старый болван?! – неожиданно завела она разговор так, будто мы с ней были знакомы как минимум лет десять.
– Кто-кто? – не сразу поняла я.
– Öf! – недовольно фыркнула она точь-в-точь, как делает моя соседка Эмель, когда путает время кружков детей или опаздывает на очередное свидание. В исполнении стамбулок это междометие не предвещает ничего доброго, и я медленно попятилась к двери.
– Стой, иди сюда! – и она резко затрясла старой тонкой ладонью. Этот жест мне хорошо был известен, хотя и смешил каждый раз, стоило его увидеть. Если мне нужно подозвать одну из своих дочурок, я поднимаю руку ладонью кверху и, сгибая пальцы, приглашаю подойти. Я думала, так делают все – но только не в Стамбуле. Здесь люди напрочь отказываются понимать этот жест и коверкают его настолько, что остается только удивляться. Зовут к себе они исключительно ладонью книзу и считают это совершенно логичным и естественным.
Не думая, я направилась к старушке у окна. На тротуаре все еще переминался с ноги на ногу странный старичок.
– Вы знаете его? – поинтересовалась я, пристально разглядывая даму, пока, как мне казалось, она была сосредоточена на другом.
– Во-первых, его знают все в этом районе, а во-вторых, моя старость не дает тебе права разглядывать меня так, будто я полоумная!
Вот это поворот! И я едва не начала заикаться от прямолинейности, к которой давно пора было привыкнуть. Узнать бы, откуда в этом городе берутся столь необычные старушки, к которым едва ли применишь образ «божьего одуванчика»! Они были повсюду, и с каждым годом их становилось все больше и больше.
– Простите меня, я зашла, потому что этот человек внизу сказал мне…
– Ты ужасно говоришь по-турецки… – Она странно блеснула глазами и изобразила нечто наподобие улыбки, хотя ей это совершенно не шло.
Ничего не понимая, я стояла как вкопанная и, насколько мне позволял разрез собственных глаз, сканировала помещение: интерьеры всегда были моей слабостью.
А комната и впрямь была необычной. Пепельные обои, выгоревшие и оттого выглядевшие удручающе, местами прохудились настолько, что кое-где сквозь них проглядывала нагота кирпичной кладки.
Оголенные стены стыдливо прятались в полумраке неосвещенной комнаты: так ведут себя дряхлые старухи в женском хаммаме, пытаясь скрыть обвисшую кожу на изуродованных артритом коленях, морщинистые локти и обесцвеченные глаза, в которых отражается лишь безразличие окружающих…
Очарованная печальным великолепием старины, я глубоко вздохнула, борясь с налетевшим головокружением. В Стамбуле меня все чаще накрывал синдром Стендаля[307], бороться с которым в этом городе было так же невозможно, как, скажем, в испанском Вальядолиде или итальянском Бергамо.
Комната будто вздохнула вместе со мной и поджала тонкие старушечьи губы. Все в ней было убого: рассохшийся стол с перекошенными ящиками (определенно, он нуждался в помощи слесаря); колченогое сгорбленное кресло с витиеватой монограммой на спинке; небольшая оттоманка для приема посетителей – сколько же пыли на всех этих вещах… Груда бумаг, газетных вырезок, чужих фотографий небрежно сгружена в дальнем углу… Да тут и недели не хватит, чтобы разобрать этот хлам – прикинула я профессиональным взглядом той, что меняет дома как перчатки и давно стала гуру упаковки и распаковки вещей.
– Что ты делаешь в нашем городе? – вдруг поинтересовалась горделивая Фатьма с таким видом, будто весь Стамбул принадлежал ей одной – причем обе его части: Европейская и Азиатская. Пререкаться мне не хотелось.
– Мой муж здесь дипломат…
– Так я же не про мужа спрашиваю, а про тебя…
Действительно, странно ответила. Хотя что я могла сказать о себе? Мотаюсь по свету за тем же самым мужем – избежать упоминания о благоверном никак не удавалось… Годами живу на чемоданах… Говорю на чужом языке… Занимаюсь домом… Что бы ни приходило в голову, все звучало как-то уничижительно и вполне сходило за повод для посещения психолога в контексте моего полного несоответствия образу современной женщины. Ненадолго задумавшись о своем предназначении, я моментально попала в эмоциональную воронку, сулившую мне разве что очередной приступ депрессии, от которой с таким трудом удалось отделаться всего пару месяцев назад. Поесть бы для успокоения…
– Что, нечего сказать? А как же хваленая независимость молодого поколения, а? – Старушка с очевидными мазохистскими наклонностями давила на больную мозоль, причем без малейшего зазрения совести. Она указала на потертую оттоманку, и я аккуратно присела на самый край, ужасно боясь скрипнуть или чихнуть: уж слишком много пыли было в этой комнате.
– Так чего же ты хочешь? – спросила она, заняв удобное кресло в противоположном углу. Это подействовало успокаивающе: увеличение дистанции между людьми в условиях пандемической паники всегда кстати, особенно при общении со столь неприветливыми особами, какой была моя настоящая собеседница.
– Я хочу немного похудеть… – Это первое, что пришло мне в голову после наспех скроенных суждений о смазанном предназначении и такой же роли в жизни.
– А я бы сказала, что тебе нужно поесть. Уж слишком ты вялая, – уверенно заявила Фатьма-ханым, как будто в оттоманку подо мной были встроены датчики детектора лжи. Старушка манерно хлопала глубоко посаженными глазами, которые выглядели совершенно неестественно на крохотном, едва ли не детском по размеру личике. Длинная жилистая шея придавала ей возраста и осанки одновременно. Сидела она по-царски, изящно вывернув тонкие лодыжки и спрятав их за ножками кресла, одетыми в кожаные потрепанные чехлы.
– Если хочешь есть, идем на кухню, здесь съестного нет. А про похудание нужно говорить, когда сыт, иначе толку не будет.
Интересная логика. Понятно, что в магазин голодной лучше не ходить, но почему не следует думать о диете на пустой желудок, было неясно.
Удивляло то, что каждый раз, стоило попасть в очередной стамбульский дом, как я непременно оказывалась на кухне. Возможно, это знак того, что я обречена на вечные тяжбы с собственными весами? Или всего лишь местное гостеприимство в действии? А как объяснить тот факт, что mutfak[308] было едва ли не первым словом, которое я выучила на турецком – опять роковое совпадение? В любом случае, я оказалась в крохотной комнатушке – столь же миниатюрной, что и лицо ее хозяйки.
– Значит, ты хочешь похудеть… – рассуждала Фатьма, закладывая в кипящую воду странного вида пасту. Необычной она была из-за глубокого свекольного цвета. – Это köy eriştesi[309].
– А почему она красная?
– Öf! – снова недовольно протянула она. – Что же ты такая глупая?! Красной лапши в жизни не видела?
Я отчаянно замотала головой. Как будто кто-то частенько встречал красные макароны!
– Я ела черные, с чернилами каракатицы… – попыталась я реабилитироваться в ее глазах.
– Вот и видно, что ты их ела. Под глазами у тебя от них черным-черно!
С самого раннего детства я поздно ложилась спать, отчего на всех фотографиях была похожа на девочку-панду. Лет в восемнадцать, узнав о существовании волшебной палочки (в моем случае это был тюбик с консилером), я попыталась вернуть себе лицо. С тех пор у меня был верный спутник по жизни, без которого я не мыслила ни дня. Неужели сегодня забыла замазать синяки?! – и я уставилась в пузатый чайник, который своим выпуклым боком ра