Здесь нет своих и чужих, красивых и не очень, расслабленных и утомленных – все дети одной огромной семьи, и именно это всеобщее спокойствие, накрывающее с головой в одночасье, дарит невероятное ощущение счастья, больше похожее на эйфорию.
В стаканы с той самой ракы скучающие дамы опускают кусочки льда, и анисовый эликсир, словно по мановению волшебной палочки, белеет на глазах и укрощает страхи каждого, кто его пригубит. Обожженные крепкими напитками губы становятся чувственными и жаждущими терпких поцелуев… Так бурлит жизнь: красивая и короткая.
Стамбульцы знают о скоротечности жизни практически всё и достойно проходят это мудреное испытание временем.
Веселые компании безустанных студентов толпятся до рассвета на узких тротуарах вблизи дорогих клубов, в которых проводят вечера уже состоявшиеся горожане среднего возраста. Те подъезжают на дорогих машинах, небрежно бросают ключи парнишке с местной vale и на долгие часы теряются в накуренных залах богемных заведений, в которых подают авторский кокореч[321] и до рассвета читают «стендап». Парочки пенсионного возраста медленно прогуливаются тут же, по ночным запруженным улицам, с горящими глазами всматриваясь в толпы шумной молодежи. Вначале я думала, что в толпе они ищут внуков, забывших к полуночи вернуться домой. Но нет, в раскрасневшихся от выпивки юных лицах старики ищут себя, молодых и красивых… Они помнят давно ушедшее время и с трепетом вспоминают о нем, как о приятном фильме или увлекательной книге, которую хочется перечитывать снова и снова…
– Я бы хотела быть молодой, как ты… – сказала напоследок Фатьма-ханым. Такие признания даются тяжело тем, кто их делает, но еще тяжелее тем, кому они адресованы. Будто электрический ток, тонкая боль пробежала под кожей. Угнетающее состояние беспомощности, когда болезнь неизвестна науке и единственный диагноз звучит как приговор: неизлечим. Болезнь под названием старость – вот настоящая пандемия, захватившая мир. Она уносит всех без исключения, однако никому и в голову не придет придумать средство борьбы против вездесущего недуга. Никаких вакцин – лишь разведенные руки и обреченные взгляды. А если представить на минутку, что старость – обыкновенный вирус, передающийся воздушно-капельным путем, только его инкубационный период намного дольше обычного?
– Ступай и скажи тому глупцу, чтобы не околачивался у моего дома и не смел больше никого подсылать ко мне.
– Но почему? – Не хотелось грубить странному архитектору. – Кажется, ему интересен этот особняк… И не только ему…
– Ему интересна я. Тридцать лет он крутится здесь и пытается склонить меня продать этот дом. Но все только для того, чтобы просто заговорить. Трус!
– Но, возможно, вам стоит быть мягче с ним… Он стеснительный, и ему нужно время…
Фатьма гомерически рассмеялась, но тут же умолкла и сникла.
– Какое время, деточка? Со стариками никогда не говори о времени. Ты же не станешь с голодным бродягой обсуждать аппетитную баранью ногу, верно? В старости мы все становимся нищими, потому что ценность в этом мире имеет только одно – время… Не трать его попусту на разваливающиеся дома и глупых стариков, которые скоро растают в предрассветной дымке.
Я топталась у двери и не могла решиться так просто выйти и оставить Фатьму одну в пустой квартире. Но и набиваться на еще один визит не хотелось, особенно с учетом рекомендации не тратить время впустую.
– Я зайду к вам на днях, хотите? – все же поинтересовалась я. – А архитектору скажу, что у вас все хорошо и он может зайти на чай.
– Вот еще! – всплеснула руками Фатьма и неожиданно раскраснелась. – Видеть его не могу!
Наши взгляды встретились, и, кажется, мы подумали об одном и том же. Уж слишком знакома для двух женщин была эта ситуация. Похоже, она симпатизировала ему все тридцать лет, но, как истинная стамбулка, сводила с ума несчастного человека скверным характером.
Когда я вышла из дома, старичка на улице не было. С тяжелого неба все еще накрапывал дождь, и я обрадовалась, что до дома рукой подать. Проходя мимо торжественного особняка, я мельком бросила взгляд и поспешила прочь. Теперь совершенно не хотелось тратить время на чужие дома и вещи, хотелось скорее создавать свои: интерьеры, привычки, традиции…
Перед тем как уснуть, я долго думала о гаремах, бежавших беременных наложницах (сколько их таких было?..), ставнях на окнах и осиной талии внучки последнего султана…
– И ты поверила ей? – рассмеялся Дип, который едва ли не бредил уже в полусне. – У меня пол-офиса сотрудников, которые считают себя потомками или Сулеймана Великого, или Ататюрка. Здесь это модно, что ли?
– Как бы то ни было, этой ночью все-таки не буду закрывать окна, – решила я, всматриваясь в огни пролетающих вертолетов.
– Не закрывай, – сквозь сон промямлил Дип, не выражая никакого интереса к этой фразе.
– В темноте спать, конечно, полезнее, но я не могу лишить нас гудков пароходов и кудахтанья сумасшедших чаек… Да и без песен пьяных туристов уже непривычно будет…
Услышав несвязную речь под окном, я тут же выныриваю и вслушиваюсь в темноту. Иногда говорят по-немецки, чаще по-английски, а порой какая-нибудь заплутавшая в ночи парочка тихо насвистывает «Очи черные»… На днях компания шумных туристов гремела на весь район «Подмосковными вечерами». Обычно я улыбаюсь и даже незаметно машу рукой вслед, когда незнакомые силуэты скрываются за углом дома. На душе сразу становится пусто, как будто близкие родственники только что скрылись за кабинкой паспортного контроля в аэропорту, и ты плетешься по пустынной зоне отлета к выходу. Провожающим всегда тяжелее, чем уезжающим… Я спешу обратно в теплую постель, где ныряю под мышку храпящего Дипа и понимаю, что у нас все дома. И дом там, где мы…
Рецепт
Köy eriştesi, или Лапша по-деревенски по рецепту наследницы султаната
Для лапши:
• 1 яйцо
• 200 г муки (и немного для припыла)
• 3 столовые ложки овощного пюре (на выбор: крапива/шпинат, свекла, морковь)
• 0,5 чайной ложки соли
Сырно-ореховая посыпка:
• 70 г соленого творожного сыра (в идеале овечий или любой другой с ярко выраженным вкусом)
• 40 г грецких орехов (или одна-две жмени)
• 1 столовая ложка топленого масла (можно заменить сливочным)
• 1 столовая ложка растительного масла (в идеале оливковое)
• 2–3 зубчика чеснока
• 1 чайная ложка паприки
Домашняя лапша – это всегда магия, запыленная мукой кухня и счастливые дети, которые тут же налетают на только что сваренные кусочки нежнейшего теста. Добавьте к лапше хороший кусок сливочного масла – и она превратится в изысканное семейное лакомство, которое вполне может перейти в разряд традиционных и стать предметом вашей гордости как домохозяйки. Но обо всем по порядку.
Нужно знать одно: если бы лапша готовилась муторно и долго, очевидно, разговорчивые итальянки вряд ли бы возвели пасту в многовековой культ, довлеющий над Апеннинским полуостровом и поныне. Да что полуостровом – всем миром! Турецкие женщины, отличающиеся не меньшей коммуникабельностью, а значит, и вечной нехваткой времени, также преуспели в премудростях этого блюда. Замешивающие цветное тесто стамбулки – частое зрелище на витиеватых улицах старого города, где ход времени замедлен – в этом и заключается магия. Попробуйте замесить тесто сами и поймете, о чем я. А проще этой задачи и придумать сложно.
В глубокой миске смешиваю все ингредиенты и минут десять наслаждаюсь их мягкой консистенцией: тесто должно стать гладким и не липнуть к рукам. Вначале кажется, что это недостижимо, и так и хочется добавить муки. Но не поддавайтесь на провокацию. Продолжайте методично работать руками и в награду спустя несколько минут получите именно то, что имеют терпеливые старушки, торгующие в бакалейных лавках в кривых переулках. Обернутое в пленку тесто оставляю на тридцать-сорок минут для набухания – спустя это время оно станет еще более эластичным и податливым. А большего радетельной хозяйке и не надо!
Для раскатки проще всего воспользоваться специальной машинкой, которая станет украшением любой кухни. Свою я купила на антикварном рынке. Она слегка поцарапана временем и даже с несколькими вмятинами на тусклом боку (как если бы кто-то решил в нее однажды вбить гвоздь). Я бережно отмыла ее шершавую поверхность, натерла до некоего подобия первоначального блеска – и жизнь, стеснительная и осторожная, снова затеплилась в этом крохотном аппаратике, видевшем на своем веку многое и многих…
Раскатывать можно и скалкой, однако непременно тонко, толщиной в один-два миллиметра. Турецкие женщины накручивают тесто на охлов[322]и делают разрез по всей длине: так у них получаются готовые полосы, сложенные вместе. Остается лишь нарезать их на полосочки шириной не больше сантиметра.
Я расстилаю чистое полотенце на столе и рассыпаю по нему еще мягкую лапшу. Раскрываю окно… и на глазах миниатюрные кусочки теста начинают заветриваться и черстветь – это мне и надо. Через час перекладываю хрупкое «эриште» в банку с герметичной крышкой и храню в холодильнике.
Пока в глубокой кастрюле с подсоленной водой я буду отваривать лапшу, в сотейнике подготовлю то, из-за чего дети уже томятся в нетерпении у порога кухни.
Согреваю несколько ложек топленого и растительного масла и тут же забрасываю к ним разломанный руками молодой сыр творожной консистенции. Добавляю рубленые орехи и немного паприки с пропущенным через пресс чесноком. Ждать практически не нужно – масло немедленно проникает в текстуру ореховой крошки, напитывая ее едва уловимым сливочным ароматом молодого сыра. Чеснок придает пикантности и пробуждает аппетит.