Ресторанчик, в котором работает Волкан-бей, прост и абсолютно неприметен. Будь я туристом, в жизни бы не заметила бледную мозаичную вывеску на первом этаже жилого дома и, как следствие, никогда не оказалась бы в столь скромных интерьерах. Но именно настоящим стамбульским шиком, известным от Босфора до Халича[347] обезоруживающей простотой, мне и приглянулось это место.
В нем было вкусно и дешево, весело и шумно, а порой, когда накрапывал дождь, тоскливо до слез. Возможно, поэтому (стоило заведениям общепита открыться после очередного карантина) я тут же предложила моему учителю по турецкому перенести занятия в старомодный формат визави именно сюда, где было спокойно и по-домашнему. Это был один из первых выходов в людное место после длительного сидения под карантинным замком, и оттого хотелось новой прически, маникюра и летящего платья. С тоской разглядывая заскучавший гардероб, я понимала, что в половину из висевших в нем вещей попросту не влезу. Джинсы скинни так долго лежали сложенными без надобности, что места заломов штанин выгорели и теперь их украшали выцветшие полосы.
Я отказалась от завтрака, втянула живот, собрала пучок на затылке и, спрятавшись в безразмерных спортивных штанах и такой же толстовке, отправилась на встречу. От бомжей и бездомных, являвшихся частью трущоб неподалеку, меня отличал лишь розовый макбук под мышкой. И все же никто не глядел на меня осуждающе, потому что небрежность в образе – еще одна отличительная черта стамбульской жизни. И взбалмошная соседка Эмель была прямым тому подтверждением. Благодаря ее вопиющей откровенности я с легкостью составила четкий образ среднестатистической стамбулки, который здесь так же распространен, как менемен на завтрак или кошачьи кормушки у каждой двери.
Итак, стамбульская женщина НИКОГДА:
1. Не встанет раньше на десять минут, чтобы сделать прическу или еще, чего доброго, накрутиться. Я и бигуди ни разу не видела в этом городе, поэтому подозреваю, что они являются редкой спецтехникой в арсенале местных куаферов.
2. Не станет делать макияж без особой надобности. К особой надобности можно отнести свадьбу подруги или собственную. В остальных случаях необходимость наносить боевой раскрас попросту отсутствует в связи с тем, что стамбулки вполне гармонично ощущают себя в собственном теле.
3. Не откажет себе в удовольствии есть тогда, когда хочется. Она всего лишь отдаст половину порции пробегающей мимо кошке и половину оставшейся половины крутящемуся у ног бездомному псу. Благо в Стамбуле нехватки живности не наблюдается.
4. Не станет вводить себя в состояние стресса. Она выложит все как на духу любому, кто затронет ее духовное равновесие, а после, разрешив конфликт, будет наслаждаться целебным чаем.
5. Не сомневается в том, что делает. Она будет пить ракы с подругами на обед, курить по пачке сигарет в день, сутками оставлять детей на няню и при этом считать себя образцовой матерью. Феноменальное качество, не так ли?
6. И, наконец, не заботится о том, что думают о ней окружающие. Именно поэтому здесь так популярен «клошар делюкс»[348] – стиль, идеально вписавшийся в мой винтажный гардероб, навевавший прекрасные воспоминания маленьким черным платьем размера «xs» и вводивший в грусть бесформенными свитерами Дипа, местами поеденными молью.
Именно такой образ свободной и самодостаточной стамбулки я увидела рядом с очаровательным преподавателем турецкого, которого так хотелось называть месье Гектурк из-за неподражаемого сходства с французскими гувернерами времен европеизации в Османской империи. То была его девушка, с которой, как выяснилось позже, они уже год были вместе и даже яваш-яваш[349] готовились к свадьбе. Заметив меня у входа, они приветливо замахали руками, и я направилась к столику.
– О, как я рад! Как ваши дела? Как дома? Дети? – начал тараторить «месье» так, будто действительно беспокоился о моих домочадцах. Об их наличии он мог знать лишь из давнего сочинения на тему «Ailem»[350]. Девушка закивала в ожидании ответа, я же смущенно мычала, с трудом выдавливая из себя «Teşekkür edirim, her şey yolunda»[351]. Вполне удовлетворившись столь откровенной отмазкой, Гектурк потребовал от меня продолжить беседу в том же стиле, и я смекнула, что урок начался до того, как я успела приземлиться на мягкое сиденье потертого диванчика. За соседними столиками перестали жевать: все выжидали ответной реакции, но я, ощущая себя цирковым пуделем, а не ученицей, платящей вполне достаточно за то, чтобы иметь немного приватности, проигнорировала церемониал с нелепыми вопросами о здоровье троюродной родни и поинтересовалась:
– Подскажите, обязательно ли каждую встречу начинать с обсуждения того, как чувствуют себя наши родственники?
Парочка смутилась и посмотрела так, будто перед ними была не прилежная ученица, а представительница амазонского племени пирахан, изъяснявшаяся на примитивнейшем из языков. Образ индианки вполне дополнял подрастрепавшийся пучок из непослушных волос. Гектурк кашлянул в кулак и, смущенно улыбаясь, принялся копаться в тетради, исписанной шариковой ручкой – мне казалось, учителя давно перешли на электронный формат ведения записей. И тут заговорила девушка:
– Вы совершенно правы! – мгновенно расположила она к себе одной-единственной фразой. – Привычка расспрашивать про дела всех подряд ужасно старомодна, но, к сожалению, без нее никак…
– Никак? – с грустью переспросила я, разглядывая еще более небрежный пучок на ее голове и полностью лишенное макияжа лицо: смешно торчащие белесые реснички и россыпь смешных веснушек на хорошеньком личике.
– Понимаете, общение на турецком – это не только лексика и правильная грамматика. Добавьте мимику, жесты, парочку стамбульских традиций – и только тогда вы хоть как-то будете походить на свою.
Это была совершенно новая концепция языка, требовавшая определенных переосмыслений не только с моей стороны, но и с позиции горе-педагога, который почему-то скрыл от меня эти серьезные нюансы.
– Мы, стамбульцы, не можем сразу перейти к делу, понимаете? Нам нужно спросить, как дела, что нового дома… В ответ вы спрашиваете то же самое, мы отвечаем. И только после этого можно начинать разговор, – на этот раз начал убеждать меня «месье», державшийся в режиме «офлайн» намного неуверенней, чем на экране ноутбука.
Выходило, все эти нелепые вопросы были не чем иным, как паролем, открывавшим двери в многочасовые беседы, без которых Стамбул не Стамбул. Пока я размышляла над услышанным и пыталась поймать взгляд скрытного Гектурка, подошел официант, и наш столик оживился. Естественно, одним кофе, как я рассчитывала, не обойдется… Завязался продолжительный разговор по поводу степени прожарки суджука[352], кожуры помидоров, которую Гектурк настоятельно рекомендовал снять для омлета – причем делать это стоило так, а не эдак… Пока учитель продолжал объяснять что-то на пальцах, его невеста рекомендовала свои любимые блюда из меню.
– Знаете, я не завтракаю, – попробовала я как можно мягче отказаться, но наткнулась на стену непонимания.
– Нет-нет, это не по-стамбульски! – запротестовала девушка. – Здесь от завтрака никто не отказывается. Так вас никогда не примут за свою, пусть даже вы будете говорить по-турецки так же гладко, как это делает Орхан Памук[353].
Я наклонилась вперед, насколько мог позволить стол и новый эпидемический этикет, и едва слышно прошептала:
– Я бы с радостью, но у меня диета…
– Уффф… – закатил глаза Гектурк в сторону официанта, который смотрел на меня так, будто я только что чихнула над чужими столом.
– Ну нет… – осуждающе произнесла невеста месье и, цокнув языком, запрокинула голову назад. Хорошо знакомый жест, означавший категорическое сопротивление. Так делает продавец зелени на базаре, когда экономная старушка сбивает цену до закупочной. – Никаких диет до обеда, это табу! Наше правило. – И она самодовольно улыбнулась, как будто под словом «наше» имела в виду некий местный бренд – дорогостоящий и статусный. Гектурк отправился с официантом на кухню: как же это типично для стамбульца – пойти и воочию убедиться, как готовят его омлет с картофелем. Нам же ничего не оставалось, как продолжить обсуждать кодекс чести стамбульской женщины.
– До обеда сидеть на диете нет никакого смысла, – не унималась веснушчатая стамбулка, едва тянувшая на пятьдесят килограммов. В последние полгода я почти безошибочно определяла рост и массу тела каждой, кто попадал в поле зрения.
– Но как же? А интервальное голодание? Вы слышали про шестнадцать часов, которые нужно продержаться, чтобы сжечь калории?
– Ну и держитесь, только не утром. До обеда вы непременно должны хорошенько позавтракать.
Спорить было бесполезно, и мы продолжили урок, поедая невероятные артишоки, фаршированные морковью, картофелем и зеленым горошком. Залитые свежайшим оливковым маслом, они благоухали на тарелке, раззадоривая аппетит и невероятно поднимая настроение.
– Я вам дам один совет, – перед расставанием шепнула невеста моего учителя. – Если хотите стать своей в Стамбуле, делайте акцент на завтраке и на последнем слоге во всех словах.
И если вторую часть рекомендации я усвоила ранее, обнаружив много общего у турецкого и французского языков, то правило с завтраками было для меня в новинку.
– А если я хочу похудеть?
– Тогда тем более! Завтракайте так, как будто это ужин, и ни о чем более не беспокойтесь.
Очаровательная парочка скрылась за поскрипывающей дверью опустевшего заведения, и я осталась одна, сумбурно размышляя над занимательным советом о похудении посредством сытного завтрака. Это было невероятно по-стамбульски – противоречиво и нелогично, однако, как ни странно, действенно, в чем я убедилась спустя несколько месяцев.