На набережной все лавки расположены таким образом, что ты всегда сидишь лицом к Босфору. Это своеобразное многосерийное кино, которое хорошо держит интригу и никогда не заканчивается.
И если не следить за временем, можно прохлопать обед и ужин – и тогда в качестве бонуса за усидчивость Босфор подарит невероятное зрелище.
Увидеть, как зажигает огни азиатский берег Стамбула, – настоящий праздник, сродни тому, что дарит «Бульвар Капуцинок» Моне или «Звездная ночь над Роной» Ван Гога. Феерическое представление! Оно волновало сердца романтиков последние столетия, вдохновляло художников и туманило головы влюбленных, что парочками коротали теплые ночи под низким небом великолепного города. Огни загораются постепенно, не спеша, как будто боятся огорошить сразу неподготовленного зрителя этого великолепного спектакля.
Словно сотканный из крохотных огоньков, предзакатный берег одевается в золотой кафтан, который снимет лишь к рассвету, прикоснувшись губами к застенчивой заре, что появляется каждый раз, как прекрасная наложница, из-за восточных холмов Азии – строптивая и непокорная.
Воспоминания о редких прогулках по ночному городу навеяли грусть: свойственные влюбленным порывы считать звезды бесследно исчезают со временем в крохотных кухнях, глубоких креслах под старым абажуром, у детских кроваток и в теплой постели, согретой чашкой мятного чая перед сном. То, что ранее приводило сердце в восторг, вскоре забывается и превращается в легкую дымку воспоминаний, живущую в ленте из тысяч фотографий, которым с каждым годом все теснее в телефоне.
Авигея, которую почему-то ужасно хотелось назвать Агнией, сидела, поджав тонкие губки, и смотрела вдаль.
– Я гагаузка[356]. Давно уже здесь… Приехала молодой и красивой. Вышла замуж, и все сразу же стало, как и у всех. Мужчины душат нас. – И она театрально сложила ладони у шеи, показывая, как ей сложно дышать.
– А дети? – я попыталась найти приятное последствие неудачного замужества, однако гагаузка тут же запротестовала:
– Боже упаси! Еще детей только мне не хватало! Мне бы с мужем совладать, а тут еще дети – от них же сплошная головная боль!
Стамбульские дети и впрямь необычные создания: крикливые, непослушные и страшно избалованные – впрочем, как и все в этом городе, кого по-настоящему любят.
В Стамбуле удивительное отношение к проявлению прекраснейшего из чувств – любовь выражается в самопожертвовании и стремлении усадить возлюбленного на голову, и чем комфортней он там укоренится, тем крепче чувства. Чужеродная аксиома «кого любит, того и чубит» при здешнем менталитете совершенно не работает, что порождает целый класс избалованных возлюбленных, которые топают ножками и закатывают истерики, приводя в восторг своих почитателей. Как правило, к этой группе баловней судьбы относятся прехорошенькие женщины, совершенно невоспитанные дети и коты – любых пород и окрасов.
Гигантская чайка медленно опустилась на кромку небольшой лодки, что покачивалась на воде в метре от нас. Птица тут же принялась рассказывать историю своей жизни, а Авигея зашуршала пакетиком в совершенно очаровательной сумочке-помпадур. Она ловко извлекла несколько печеньиц, напоминавших курабье из далекого детства.
– Это тебе, а вот эту, разломившуюся, брось чайке.
– Но она тогда не улетит и будет кричать еще час, – запротестовала я, зная, какими наглыми могут быть здешние птицы.
– В таком случае ты тоже не уйдешь и будешь докучать мне целый час? – как ни в чем не бывало поинтересовалась эта странная женщина, словно сошедшая с обложки журнала мод годов эдак пятидесятых. На днях в антикварной лавке я рассматривала как раз подборку «Моденшау»[357], и бьюсь об заклад, там был такой же нелепый шарфик.
Не зная, что отвечать, я засунула печенье в рот. Чайка давно справилась с угощением и теперь голодными глазами ждала добавки. Было вкусно, невероятно вкусно. Никакой сладости – лишь тонкий привкус сдобы и нежный поцелуй соли на губах, как будто к ним только что прикоснулся Босфор.
– А-а-а, вот видишь, старушка Авигея смогла тебя удивить, – и она протянула еще два печенья на сухенькой ладони.
– Спасибо, но я не ем мучное. Хотя очень вкусно, это правда. Будь моя воля, я бы и вправду не двинулась с места. – И мы впервые по-приятельски рассмеялись.
Авигея вытряхнула крошки на землю и по-стариковски припрятала пакетик все в ту же гобеленовую «помпадур», которая делала ее образ еще более нафталиновым.
– Это «тузлу курабье». От него не поправляются, если соблюдают одно правило. – И она хитро блеснула маленькими глазками.
Разговор становился интересным, и я напряглась, пытаясь игнорировать гнусавые завывания неугомонного ветра, что затеял неистовую пляску прямо у моих ушей.
– Yaya! – спокойно сказала она, и мне показалось, что я что-то не расслышала. Какая такая «я-я»? Возможно, это по-гагаузски?
– Yaya означает «пешеход»! Мы, стамбульские женщины, постоянно на ногах. Ходим и ходим, и обуви нам не жалко… В этом секрет – быть пешеходом.
– Но я тоже хожу…
Старушка тихо зашелестела сухеньким смехом:
– Ходьбу нужно любить. Просто передвигать ногами каждый может. А мы это делаем с душой: долго и эмоционально. Эмоции стройнят, знала это?
Конечно же, нет, не знала. И уверена, ни один диетолог мира не подпишется под этой сомнительной теорией.
Гигантский сухогруз под неизвестным мне флагом разразился протяжным гудком. Пронзительная сирена взлетела в небо одиноким порывом и вскоре затихла, потерявшись в тяжелом небе. Чайка собрала крошки и, безразлично крякнув, бросилась догонять сородича, запутавшегося в холодных волнах зимнего пролива.
Одиночество в Стамбуле – особое чувство, которое хотя бы раз окутывает каждого от макушки до кончиков пальцев и держит, пока он или она не начинает по-детски жалостливо сопеть, шмыгая носом.
– Как ты можешь хандрить в мегаполисе?! – иногда поражается моему настрою сестра. Она живет в Лос-Анджелесе, и там их учат носить улыбки, не снимая. – Вокруг миллионы интересных людей! Столько улиц, музеев, торговых центров…
В Стамбуле действительно множество измерений: ты можешь двигаться вперед, направо и налево, можешь подняться на высокий холм и долго наблюдать за кипящей жизнью далеко внизу. А можешь каким-то образом оказаться в месте, где вокруг люди, но они не видят и не слышат тебя – своеобразное межвременье. В нем не холодно и не жарко, никогда не хочется есть и всегда тихо… Одно из воплощений традиционного стамбульского состояния тонкой тоски – хюзюн.
Хюзюн… С ним я знакомилась, прожигая месяцы в звенящем всеми голосами мира городе, не понимая при этом ни слова; тратя часы на крохотную чашку кофе, в которой было столько горечи, что не передать одной маленькой главой; неспешно читая полные одиночества стихи безызвестных поэтов, встречи с которыми во снах стали обыденностью; во время нескончаемых прогулок по старинным кладбищам, чьи унылые надгробия неказисты и кривы, как зубы в перекошенном рту старухи…
Авигея робко дотронулась до моего рукава:
– Пройдись со мной, а я покажу одно необычное место.
– Это далеко?
Я собиралась уже поворачивать домой: начинал накрапывать дождь, а в Стамбуле это не к добру. Дождь означал панику: пробки и толпы… И все же, ведóмая врожденной слабохарактерностью, я легко поддалась на незатейливые уговоры, и мы двинулись на север, вдоль ворчливого Босфора. Иногда нам встречались укрытые дождевиками женщины. Поодиночке они ритмично передвигались, не замечая никого на своем пути, лишь изредка останавливаясь, чтобы полюбоваться проплывающими яхтами и подумать о своем.
– Вот видишь… Стамбулки любят длинные прогулки, без них мы не проживем и дня.
Как странно… А ведь это было истинной правдой. Не будучи спортивными, женщины всех возрастов надевали тренировочные костюмы и отправлялись на неспешный променад, чем вызывали во мне приступы обличительного смеха. Уж я-то знала, что спортом занимаются в тренажерных залах, а не во время размеренных прогулок по набережной.
– Но разве это нагрузка? Мы просто идем…
– Идем и дышим йодированным воздухом, слушаем крики чаек, насыщаем кожу кислородом… Мы молодеем, дорогая, а значит, сжигаем калории.
– И сколько так нужно пройти?
– Пока все не обдумаешь… Всегда по-разному… Зависит от погоды и твоего настроя.
Авигея повернулась к проливу, и ветер снова попытался сорвать неказистый шарф, но она его удержала. Закрыв глаза, старушка помолчала с минуту, а после произнесла:
– Глаза закрыв, я слушаю Стамбул…
Эфира легкого игру с волной внимаю
И дрожь зеленых листьев на ветру.
Вдали звенят телеги водоносов…
Закрыв глаза, я слушаю Стамбул…
Ветер заглатывал некоторые из слов и уносил далеко, играя ими с разбушевавшейся стихией. Ему вторили гудки паромов, которые торопились пришвартоваться в тихом порту, опасаясь высокой волны.
– Отойди от воды, а то обольет. – И она оттянула меня в тот самый момент, когда миллионы брызг окатили каменную набережную.
– Детьми мы бегали здесь часами и даже ныряли вон там. – Вдали виднелся небольшой пирс. – Теперь здесь кругом яхты и лодки, а людям к воде не подойти.
– Получается, вы давно в Стамбуле?
– Давно – это не то слово… Я из Копчака[358]. Помню себя там маленькой… Есть фотография, иначе и не знала бы, как выглядела. Однажды даже была пипирудой. Так называют девочку, которую выбирают для участия в старинном обряде вызова дождя. На меня натянули сплетенную из виноградной лозы юбку (она ужасно кололась) и водили по деревне. Люди брызгали на меня водой, угощали сладостями. Это последнее, что я помню… Потом что-то произошло, родители исчезли, и меня удочерила турецкая семья. Так я здесь и оказалась. Мы жили в небольшом доме на холме за Румелихисары