[359]. В детстве я облазила крепость вдоль и поперек, знала в ней все лазейки, потайные ходы…
– Сможете показать? – воодушевилась я, испытывая неподдельную любовь ко всему тайному.
– О нет! Что ты! Ноги не те, да и руки…
Мы шли уже полчаса по направлению к той самой Румелихисары, ставшей когда-то оплотом могучего войска молодого султана Мехмета Фатиха, бросившего вызов Византии. Амбициозный султан осторожно подбирался к городу-мечте, завоевывая земли вокруг. Единственное, что по-прежнему делало Константинополь неуязвимым, был Босфор, по которому в любой момент могла прийти помощь с Черного моря. Тогда Мехмет решает навсегда отрезать море от пролива и строит на берегу у самого узкого места Босфора – шириной всего шестьсот метров – великолепную крепость. Возведенная за четыре месяца и шестнадцать дней, она поражала не только неприступностью, но представляла собой уникальный объект архитектуры: Румели Хисары вошла в историю исламского мира благодаря вписанному в ее очертания имени пророка Мохаммеда. Султан Мехмет был уверен, что этот знак благословит его на взятие прекрасного города, и оказался прав: затея с блокировкой пролива сработала гениально. На азиатском берегу Босфора, напротив нового форта к этому времени уже стояла другая оборонная цитадель, возведенная султаном Баязидом Молниеносным шестьюдесятью годами ранее. Теперь сотни пушек, расположенных в обеих крепостях, перекрывали Босфор, с легкостью топя любое чужое судно. Вооруженные галеоны толпились в Черном море, не решаясь зайти в Босфор, в водах которого каждого ждала неминуемая гибель. Именно поэтому в народе крепость прозвали «Boğaz kesen», что означает «перерезающая пролив».
Утопающая в зелени Румелихисары кажется сказочным замком «спящей красавицы», в красках описанным Шарлем Перро: будто потерянная во времени, она скромно выглядывает сквозь узловатые ветви стариков-платанов, пытаясь понять, какая сейчас эпоха.
– Моя любимая «Boğaz kesen», – медленно произносит Авигея, с прищуром вглядываясь вдаль, в которой отчетливо вырисовываются башни с прямоугольными мерлонами, идеально сохранившимися, несмотря на почти шестивековую историю.
Мы перешли дорогу и остановились у входа в небольшое кафе: здесь толпились те самые женщины в лосинах и бейсболках, которые, видимо, совершали традиционный стамбульский променад, истинный смысл которого раскрылся только сегодня.
– Вот и они, стройные красотки, которые спокойно едят печенье без сахара и не толстеют, – заулыбалась раскрасневшаяся от быстрой ходьбы Авигея.
На вывеске витиевато было выведено рукой каллиграфа-самоучки: «Sıcak şarap»[360]. Старушка премило хихикнула в кулачок и слегка подтолкнула меня к концу очереди.
– Согреться нам не помешает, так ведь? Хотя мы почти на месте. Я тебя угостила курабье, а ты меня глинтвейном.
Было ясно, что вариантов смышленая Авигея не оставляет, и я покорно встала за высокой блондинкой с накачанными икрами: так вот где они берут такие стройные ноги! Постепенно все становилось на свои места.
Пока мы стояли, Авигея продолжала нашептывать каверзные сплетни про каждую из стоящих перед нами женщин. У одной был выпрямлен нос, у другой муж аферист, третья, по ее мнению, была в положении… В конце концов от нагромождения сплетен у меня закружилась голова, причем задолго до того как я сделал первый глоток теплого вина, которое в дождливый день действительно было как нельзя кстати. Мягкое тепло, в один миг согревшее горло, постепенно опускалось ниже и ниже – до самого пупка. Слегка терпкий, но все же очевидный ягодный вкус хотелось почувствовать снова, и язык искал его, облизывая губы:
– Мерло?
– Понравилось, да? – заулыбалась расслабившаяся Авигея. Всего от одного глотка ее разморило, и она выглядела абсолютно счастливой женщиной, которой всего лишь немного за восемьдесят. – Нет-нет, – цокнула любительница глинтвейна и резко запрокинула голову назад. – Это же «öküzgözü» – сорт «бычий глаз». Чувствуешь вишню? Как будто варенья ложку зачерпнула, да? Так вот, это оно. Но здесь к нему добавили «стальной глотки» – так мы называем сорт «boğazkere». Он терпкий, грубоватый, и от него в чистом виде ужас как болит голова! А вот в таком купаже посмотри, как тонко звучит. – И, закрыв глаза, она сделала большой глоток и долго катала его по небу, наслаждаясь и впрямь необычным послевкусием.
Откуда эта пожилая женщина, походившая на экспонат Музея мадам Тюссо, расположившегося на любимой улице Гранд-рю-де-Пера, названной теперь совершенно казенным словом Истикляль[361], настолько хорошо осведомлена о сортах и купажах горячительных напитков? С недоумением глядя в ее блестящие глаза, я сжимала картонный стаканчик в ладонях, пытаясь согреться не только изнутри.
– Не думала, что стамбулки разбираются в вине…
– О, как много ты о нас еще не знаешь… Просто мы не станем, как француженки, кричать на каждом шагу о том, какие мы пьянчужки… – И она смешно захихикала, точь-в-точь как подросток, впервые попробовавший на Новый год шампанского.
Мне действительно и в голову не приходило, что местные женщины питают слабость к винам, да еще и к местным. Конечно, я обращала внимание на стройные ряды темных бутылок в супермаркетах, но никогда не сопоставляла их с женским полом. Ракы – да, пьют многие, но вино? Откуда мне было знать?
– Я скажу тебе больше, – не успокаивалась моя очаровательная знакомая, которой стаканчика согревающего напитка было более чем достаточно. – Мы вообще похожи на француженок! И знаешь, чем? Шармом!.. – артистично протянула она, и я засмеялась, ибо Авигея была далека от идеалов красоты в общепринятом понимании. Кроме того, миф о привлекательности француженок, казалось, не развенчал лишь ленивый…
– Мы страшненькие, – почти шепотом произнесла она и шмыгнула носом. – Женщины в Стамбуле совершенно некрасивые! Ну посмотри, какие грубые черты, – и она принялась кивать в сторону стоявших рядом девушек в спортивных трико и коротких куртках. Все они были высокими, стройными… Однако до лиц я добраться не успела, так как чудаковатая старушка тянула уже в гору по узкому переулку.
– Я тебя кое с кем познакомлю сейчас, – тараторила она.
К знакомству я была совершенно не готова: растянутую толстовку под вымокшей курткой никак нельзя было никому показывать, иначе я окончательно потеряла бы веру в свою привлекательность. Однако Авигея упорно поднималась по маленькой улочке, шедшей вдоль старой каменной изгороди. Наконец мы поравнялись с большими воротами, в которые моя спутница прошмыгнула так быстро, что я даже не успела прочесть вывески у входа. Однако это было и ни к чему, так как через минуту я уже четко понимала, что это за место. Мы стояли посреди старинного кладбища, увитого диким плющом. Он покрывал сваленные грудой камни, побелевшие надгробия, узкие, терявшиеся среди корней деревьев тропинки; казалось, постой мы еще немного на одном месте, и этот вечнозеленый кустарник окутает и наши ноги.
– Не пугайся, милая, – заговорила Авигея. Она моментально протрезвела и совершенно ровной походкой быстро следовала вглубь широкой аллеи, которая тянулась далеко вперед. – Это кладбище Ашиян, одно из самых красивых. Здесь покоятся очень уважаемые люди: оттоманские паши, писатели… Вон там, слева от входа, могила великого Танпынара. Ну, ты ведь слышала?
Сложно представить себе человека, который пробыл более месяца в Стамбуле и не слышал имени его великого писателя Ахмеда Хамди Танпынара[362]. Это так же нелепо, как не знать в России о Пушкине или о Байроне в Англии.
– Да, я как раз собираюсь начать читать его роман «Спокойствие».
Книга была только переведена на русский и требовала немедленного изучения каждым, кто хоть как-то мечтал приблизиться к турецко-османской литературе.
– «Спокойствие»?! – И Авигея звучно сплюнула, после чего тут же попросила прощения у Аллаха за неподобающее поведение в священном месте. – Бедный Танпынар наверняка в гробу перевернулся не один раз от такого перевода! Книга называется «Huzur», и никакое это не спокойствие. Это слишком просто! «Хузур» – даже не безмятежность, глубже… – И она начала мучительно искать нужное слово. Как понятны были эти муки мне, находящейся в вечном поиске правильной фразы – тонкой и точной…
– Нашла! – вдруг довольно закричала старушка Авигея и покосилась на домик смотрителя, после чего тихо произнесла: – Равновесие… Роман о душевном равновесии, которое мы ищем всю свою жизнь. Вот как нужно было называть книгу…
Прогулки по кладбищам никогда не пугали стамбульцев. Некрополи, основанные еще в античности, занимали большие площади среди центральных улиц и ни в коем случае не влияли на цены на недвижимость рядом – если только в сторону повышения. Кладбища пересекали жилые кварталы и игровые площадки, выходили фасадами на дорогие особняки и бизнес-центры высотой в десятки этажей. Здесь никого не спугнуть сказками об оживших мертвецах: местные ни капли не боятся удручающих ограждений, над которыми возвышаются причудливой формы каменные плиты, видевшие так много, что и представить сложно. Более того, стамбульцы даже любят прогуляться по поросшим мхом дорожкам, посидеть на мраморных парапетах, которым не страшны тысячелетия. Вначале культура такого легкого принятия загробного мира немного смущала, но после я включилась в таинственный квест «угадай, чья могила» и увлеченно бродила среди покосившихся надгробий рядом с такими же ненормальными жителями старого города. И сколько было восторга, когда удавалась обнаружить случайные захоронения неких Дьяконовых и Золоторевых, Митрофановых и Ивановых, погребенных на Rum Ortodoks Mezarlığı[363]напротив торгового центра «Джевахир» в районе Шишли. Выгравированные кириллицей фамилии казались такими родными – возможно, поэтому я увлеченно изучала даты рождения и смерти, прикидывала в уме продолжительность жизни и долго всматривалась в тонкие черты красивых лиц на черно-белых портретиках, бережно инкрустированных в мрамор.