– А вот и тот, с кем я хотела тебя познакомить. Мой любимый поэт! – И она указала на небольшой камень розового цвета, на котором было выведено имя «Орхан Вели» и годы жизни «1914–1950»…
Тридцать шесть лет… Роковой возраст поэтов: будто сговорившись, гении своего времени подгадывали смерть так, что она непременно приходилась на этот возраст. Пушкин, Байрон, Маяковский, Рембо, Хлебников, Хармс и многие другие… К ним можно было бы добавить плеяду талантливейших художников, но так не хочется омрачать эту страницу столь огромным количеством смертей.
– «Закрыв глаза, я слушаю Стамбул…» – прошептала Авигея. – Гениальные строки, написанные прекрасным Орханом Вели! Ты должна непременно прочитать его, причем в оригинале. Поэзию переводить кощунственно!
Подул ветер, и стало нестерпимо холодно, как будто кто-то гнал нас с этой священной земли, охраняющей сон тысяч молчаливых душ.
– В Стамбуле под землей покоится гораздо больше людей, чем ходит по ней. Слишком старый город… – Старушка покопалась в кармане и отыскала обломок простого карандаша. – Возьми и напиши пожелание. Записку оставь у могилы Вели. Он исполняет желания стамбульцев.
Мне стало смешно и неловко одновременно. Наделять человека, давно ушедшего из жизни, совершенно вымышленными чудотворными силами, определенно нечестно. Но Авигея верила и даже начала царапать что-то на обратной стороне чека из супермаркета. Я порылась в кармане и выудила записку, которую, видимо, Амка подбросила сегодня утром. На ней более чем схематично была нарисована я в окружении снежинок. На минутку задумавшись, я наспех черкнула два слова и засунула бумажку под камень.
– Ну вот, теперь можно домой, – кашлянула Авигея и быстро зашагала к выходу.
– Но вы забыли положить свое желание!
– Все мои желания Вели давно исполнил, а это тебе. Дома посмотришь. – Она сунула записку в карман моего пальто и спешно засеменила.
Я едва успевала за ней. Мы прошли еще несколько метров вместе, после чего она как-то странно начала уходить вправо и так и свернула в переулок, даже не попрощавшись. Я окончательно замерзла и с трудом передвигала закоченевшими ногами, однако нужно было проделать весь путь назад до самого Бебека. Почти бегом, под ледяными порывами ветра, я торопилась в теплый уютный дом. Босфор спешил за мной, пытаясь окатить миллионом крохотных брызг, но каждый раз мне удавалось увернуться. Конечно, можно было идти дальше от воды, но эта игра мне безумно нравилась, и я по-прежнему шла у самой кромки, ощущая прилив адреналина и других гормонов, которые в то утро синтезировались с неимоверной скоростью и устраивали полный раздрай в сознании.
Неожиданно в глазах зарябило, и бледные тени запрыгали, как бесплотные медузы в прозрачных водах Эгейского моря. Крохотные снежинки медленно опускались на красный от холода нос и приятно таяли, на мгновение согревая своим колючим прикосновением. В Стамбуле шел снег: густой, пушистый… Редкие люди, встречавшиеся на пути, в недоумении останавливались и с удивлением рассматривали обыкновенное явление природы так, будто им явилось чудо. Как большие дети, они хлопали глазами и выставляли вперед руки, чтобы убедиться, что снег настоящий. Вдруг меня передернуло. В записке, которая теперь лежала под камнем у могилы Орхана Вели, я написала всего два слова: «Хочу снега»…
Дома был настоящий переполох. Амка носилась по комнатам, собирая варежки, шарфы, морковь и прочие атрибуты возни со снегом. Старшая лениво жалась к подушке в обнимку с любимым медведем. Дип жаловался на головную боль в связи с резким падением атмосферного давления, а я, забившись под плед, изучала крохотный чек из супермаркета, на обратной стороне которого кривыми буквами было нацарапано следующее:
Рецепт
Tuzlu Kurabye[364] для тех, кто верит в чудеса
В чудеса я поверила уже в первый день прибытия в Стамбул: этот южный город закружил в звенящей пурге, едва усадив на посадочную полосу наш самолет, прилетевший из вечно жаркого Ташкента. В окне иллюминатора бушевала метель… «Этот город, определенно, преподнесет еще не один сюрприз», – подумалось мне тогда, а после мысли материализовались, да так четко, что теперь я с трудом отличаю чудо от самого обыденного происшествия.
Итак, рецепт… Написан он был настолько мелким почерком, что я с трудом разобрала некоторые цифры и буквы, однако после нескольких проб и ошибок идеальные пропорции несладкого печенья были выведены и торжественно вписаны в кулинарную книгу, что мирно коротает годы на полке в кухне.
Для 25 штук нежнейшего курабье мне понадобятся:
• 330 г муки (можно использовать первого и даже второго сорта)
• 150 г сливочного масла
• 100 мл растительного масла
• 80—100 г твердого сыра (чем пикантней вкус, тем ароматней будет печенье)
• 2 яйца
• 1 столовая ложка пряной томатной пасты
• 1 чайная ложка разрыхлителя
• 0,5 чайной ложки соли и столько же сахара
• Щепотка молотого перца
• Кунжут, кумин, мак для украшения
Когда описываешь способ приготовления любимого блюда, делаешь это более размеренно и не спеша. Хочется в красках передать все этапы великолепного действа, которое в конце концов приведет к не менее изумительному результату. Единственное, что порой мешает погрузиться в детали рецептуры, так это простота исполнения. Тузлу курабье – невероятно простая выпечка, доступная любому ребенку старше двенадцати лет и даже холостяку, который и яичницу в жизни не приготовил. Хотя яйца разбивать придется… Итак, приступим.
Первым делом я включаю духовку на 180 градусов: пусть хорошенько прогреется, прежде чем погружу в нее противень с ароматными кусочками сырного теста. Сливочное масло следует заранее вынуть из холодильника, однако жизнь в большом городе порой так прожорливо поедает время, что я сделать это попросту забываю. Как быть? Проще ничего нет – натираю масло на обыкновенной терке. К размягченной сливочной массе вливаю растительное масло и следом отправляю все ингредиенты, кроме муки и разрыхлителя, которые, как и полагается в кондитерском деле, идут последними. Так, в одной миске, кроме двух видов масел, у меня оказываются яйца, томатная паста, сыр, соль, сахар и специи. Хорошенько все вымешиваю вилкой и начинаю постепенно добавлять муку, смешанную с пекарским порошком. Терракотовый оттенок теста настолько привлекателен, что оторваться от него практически невозможно. Продолжаю вымешивать уже руками, наслаждаясь тонким сырным запахом, который вместе с пикантным томатным соусом создает тончайшую связь даже без разогрева в духовке.
Формирую шарики размером с грецкий орех и, слегка расплющив их, выкладываю на застеленный пергаментом противень. Казалось бы, вот и все… Но я не забываю, что готовлю турецкое курабье. Посыпаю печенье семенами кунжута, кумина, мака (что больше по душе) или всем сразу и отправляю в духовку.
Двадцать минут томительного ожидания… Дом наполняется сливочно-сырным дыханием. Я раскусываю еще горячее курабье и тут же поеживаюсь от воспоминаний о леденящем лодосе, хрустящем на губах соленом Босфоре, стихах Орхана Вели и непохожей ни на кого старушке Авигее и ее смешной сумочке «помпадур».
Османский кофе по-русски по рецепту графа Плещеева
25 января, Стамбул
Унылое безразличие и карантинное одиночество. – Девушка Бонда с причудливой бабеттой. – Безглютеновые десерты с безлактозным кремом. – Богемный тембр в холлах легендарного отеля «Пера Палас». – Пикантный адюльтер в колонке «Вы не поверите!». – Уникальная белобрысость графа как вишенка на торте. – Черты истинного аристократа. – Петр Николаевич и багаж из сотен нарядов. – Залатанное платье как связь с Россией. – Тысяча привкусов Стамбула на скрипучем подоконнике. – Боа, корсеты и муаровые банты.
Стамбул в январе едва ли назовешь гостеприимным: он нещадно поливает холодными ливнями не только мостовые, но и не привыкших к измороси прохожих. Они смешно втягивают шеи в приподнятые воротники и спешат поскорее укрыться в уютных кофейнях, разбросанных повсюду в таком несметном количестве, что искать теплое пристанище никогда долго не приходится. Заходите в первую попавшуюся – не пожалеете. Но только не этой зимой. Несмотря на унылую непогоду, все мы, одичалые от карантинного одиночества, словно привидения, безразлично движемся мимо потускневших вывесок и пыльных окон когда-то шумящих ресторанов. Закрыто все: прекрасные галереи, в которых можно было укрыться с возлюбленным за статуей могучего Посейдона; дышащие уютом крохотные забегаловки, где наливают горячего чая столько, сколько вместит желудок, а в январскую стужу вмещает он ох как много… Закрыты театры и стадионы, клубы и небольшие магазинчики, в которых можно часами отводить душу, выбирая наряд сомнительного качества, но уникального кроя.
Соседка Эмель знает толк в подобного рода заведениях и периодически затягивает меня в подвальные шоу-румы, привлекающие к себе внимание еще на противоположной стороне улицы щекочущим запахом нафталина и пыли. В одном из таких бутиков, что стоит на улице Хидает, недалеко от Военного музея, работает известная многим Мадам. Почему я ее так называю? Да потому что в Стамбуле это абсолютно обычное обращение к уважаемой женщине – и кто после этого скажет, что турецкий язык не похож на французский?..
Та самая Мадам, имевшая невероятно причудливую бабетту на макушке, напоминала девушку Бонда в старости и увлекала винтажными манерами в свободные шестидесятые.
– Вы так похожи на Брижит… – поздоровалась я с ней, вспоминая очаровательную Бордо. Это была верно подобранная фраза, которая произвела невероятный эффект: осчастливленная Мадам засуетилась, вынося из закромов безграничного склада наряд за нарядом – один краше другого. Соседка Эмель даже взвизгнула от удовольствия, заприметив в руках у учтивой хозяйки декольтированное платье: в таких пышногрудые баварские девушки разносят литровые кружки с пенным напитком во время веселого Октоберфеста.