Хозяйке было далеко за семьдесят… Укутанная в шелковое кимоно, она, высоко подняв подбородок, скользила в деревянных кломпах, расписанных на манер гжели. Тонкие щиколотки выглядели еще миниатюрнее в массивных колодках и, казалось, могли переломиться, стоит Мадам неверно поставить ногу на одной из ступеней, разбросанных по всему полу непонятно с какой целью.
– У нее лицо француженки, а тело японки, – удивленно протянула я на ухо Эмель, которая пыталась влезть уже в третье платье, на этот раз напоминавшее римскую тогу: мы долго крутили белоснежное полотнище, пытаясь отыскать в нем хотя бы одно отверстие.
– Мадам не простая женщина… К ней ходят такие люди… – И Эмель важно цокнула, что означало высокую степень значимости этого места.
– И кого же может интересовать это барахло «ikinci el»[365], кроме нас?
– Смеешься?! – Нам определенно было тесно в одной кабинке. – У нее покупают костюмы для сериалов. Все звезды носят ее одежду. Например, вон то платье – зеленое, с дыркой на рукаве – мелькало в пятьдесят третьей серии «Великолепного века». А вон те ридикюли вообще кочуют из одного эпизода в другой в «Корольке птичке певчей».
Героев этого фильма – взбалмошную Фериде и идеального Кямрана – я полюбила еще в детстве в экранизации 1986 года. Игравшая главную роль Айдан Шенер казалась самой красивой женщиной на планете, и я мечтала стать такой же – артистично кокетничать и упаковками поедать по ночам шоколадные конфеты, подаренные внимательным возлюбленным. В фильме никто не говорил, как пагубная тяга к сладкому может сказаться на фигуре. И вот спустя много лет правда, как и полагается, выплыла наружу: из дома исчезли коробки с шоколадом, а с ними и очаровательный романтизм нежных отношений.
И хотя сладость «тех» дней сегодня пытаются заменить безглютеновыми десертами с безлактозным кремом на овсяном или гречишном молоке, душевность старого доброго рафинада не сравнить ни с чем.
Эмель как заведенная носилась по залу, спотыкаясь о ступени и корзины с перчатками и платками, невпопад расставленные прямо под ногами. Она тормошила меня, взбадривала эксцентричными возгласами, трясла у лица потрепанными кошелками прошлого века, однако это не помогало, потому что единственной кошелкой в этой комнате была я – угнетенная затянувшейся непогодой и лишенная всякой страсти к подобным аксессуарам.
Последний год показал, как мало нужно человеку: карантин безжалостно просеивал дамские гардеробы. Так, вначале из них исчезли наручные часы, затем браслеты и серьги, капроновые колготки – ну кому в голову пришло бы натягивать их для скорой прогулки в разрешенные пару часов вокруг собственного дома? Каблуки! Будет ли вторая жизнь? Или им суждено кануть в историю, как «лотосовым ножкам»[366] средневекового Китая, уродовавшим женские ступни немногим больше, чем узкие лодочки на двенадцатиметровой шпильке?
Размышления о бренности платьев были бесцеремонно оборваны неприятно брякнувшим колокольчиком на двери. Все поморщились, включая девушку Бонда времен Шона Коннери. Запыхавшись от долгой ходьбы, в магазин ввалился грузный человек лет сорока пяти. Он был одет так же вычурно и безвкусно, какими были большинство продаваемых здесь моделей, поэтому моментально вписался в обстановку и даже слился с нею, как хамелеон сливается с зеленой листвой или желтыми песками пустыни. Утомленная ожиданием не знающей устали Эмель, я принялась рассматривать странного гражданина, который продолжал стряхивать со штанин воду, распространяя вокруг себя тысячи брызг. Неосмотрительность, с которой он оказался в январе на улице без зонтика, выдавала в нем кого угодно, только не заправского стамбульца, никогда не допускающего подобных промахов. Наконец, человек-загадка сбросил с себя винтажный плащ, который, судя по крою, вышел из швейного цеха не позднее тридцатых годов прошлого века. Словно музейный экспонат, господин в подтяжках (еще одна милая деталь!) с видом дворецкого перекинул раритетный тренч через руку и, импозантно шаркнув ножкой, двинулся в мою сторону. И только теперь девичья память наконец раскрыла свои чертоги и идентифицировала загадочного незнакомца.
– Граф Плещеев собственной персоной! – соблюдая великосветский церемониал, заявила я и сделала шаг навстречу давнему знакомому, который был потомком белоэмигрантской интеллигенции.
Еще год назад случай свел нас на прекрасной Гранд-рю-де-Пера, где когда-то вершились судьбы былой русской аристократии до ее последнего исхода в Европу. Это долгая история, рассказываемая мною так часто, что теперь, пожалуй, стоит ее опустить и сосредоточиться на графе, который промышлял прогулками по Стамбулу, рассказывая его тайны за довольно скромное вознаграждение: благородная «голубая кровь» все еще текла в жилах этого тучного господина.
– Какими судьбами?! – он громыхал очаровательным басом, каким, должно быть, говорили в девятнадцатом веке русские баре, расквартированные гусары и прочие серьезные господа. Для такого богемного тембра больше подошли бы холлы легендарного отеля «Пера Палас» или уютный зал нестареющего ресторана «Rejans», нежели скромная обитель Мадам с бабеттой, странным образом съехавшей набекрень, что, впрочем, ничуть не портило ее обладательницу, а лишь придавало дополнительного шарма.
– Вот это встреча! Решили заглянуть в наш кладезь? Правильно, здесь есть достойные вещицы. – И он манерно пригладил поистрепавшиеся борта вельветового пиджака баклажанового цвета. С момента последней встречи «баклажан» заметно подвыцвел и теперь более походил на увядшую сирень с едва заметными вкраплениями кофейных пятен на лоснящихся лацканах.
Плещеев был мил и очарователен, а главное, говорил по-русски, что было своего рода терапией в это гнусное время январского дождливого беспредела. Едва ли не теряя равновесие от резко понизившегося давления, я старалась держаться стойко, хотя воздуха в этом нафталиновом раю определенно было недостаточно для полноценного дыхания.
– Да вам нехорошо, – заволновался граф, заглядывая все еще влажным лицом в мое. Капли дрожали в его пушистых белесых бровях, и мне пришло в голову, что это первый светловолосый мужчина, повстречавшийся за последний год. Жгучие турецкие мачо, томно слонявшиеся по улицам, призывно глядевшие с рекламных щитов, всевозможных экранов и даже из крохотных окошек ресторанов с едой навынос, набили оскомину и уже совершенно не казались чем-то особенным.
А вот граф, обладавший уникальной для этих мест белобрысостью, был этакой диковинкой, изюминкой или даже вишенкой на торте.
– Я снимаю квартиру у Мадам над магазином. Позвольте пригласить вас зайти. Думается, вам нужно прийти в себя и согреться.
Сраженная наповал тактичностью и манерами исчезающего сословия, я приняла предложение, взяв слово с Эмель, что она поднимется к нам сразу, как только завершит примерку. Мадам изобразила кокетливый взгляд, и бабетта закачалась из стороны в сторону в такт ее участившемуся сердцебиению. Старые женщины любят компрометирующие моменты. Однако мой случай не сулил ей ничего пикантного в стиле адюльтера или еще чего-то в духе газетных колонок «Вы не поверите!», которые все еще пользовались популярностью у старожилов этого вечного города.
Квартирка Плещеева оказалась крохотной каморкой, старательно вымытой и наполненной милыми безделушками, на какие только может быть способен мужчина с тонким вкусом и чутким сердцем.
– Так, вы присаживайтесь на софу, а я немного похлопочу на кухне. – Кухней он называл небольшой аппендикс единственной комнаты, которая была и гостиной, и столовой, и элегантным будуаром. – Вам нужно выпить горячего кофе, и вы тут же встанете на ноги, – бормотал он под нос, взволнованно раскрывая один за другим шкафчики и шуфлядки. Было заметно, что гости нечасто радуют эту скромную обитель своим присутствием, поэтому хозяин изо всех сил старался насладиться столь редким моментом и оттого был чрезвычайно галантным и вежливым.
– Моя покойная маман, урожденная Понятовская, пила этот кофе каждый раз, когда ее мучили мигрени. Главное – припомнить рецепт. – И он потянулся за медной джезвой, далеко заставленной на навесной полке.
– Турецкий кофе? – решила угадать я, приметив турку.
– Не совсем! Это османский кофе по-русски. Знаю, звучит как оксюморон, однако в нашем доме его называли именно так и пили исключительно женщины. Маман часто говорила, что всего лишь одна чашка в день спасает ее от мигрени и голода. А это для женщин ценность… Но мне ли вам рассказывать?
– От голода? То есть после этого кофе не хочется есть?
– Очевидно, желание пропадает… Напиток калориен и полон питательных веществ.
– А у вас не сохранилось фотографии вашей мамы?
– Конечно, с радостью познакомлю вас. Жаль, что заочно, но, как говорится, «се ля ви»…
Он ловким движением, совершенно не подходившим к его грузным формам, подхватил книгу с небольшого столика у дивана и, бережно раскрыв ее на нужной странице, выудил старое фото. Две женщины и крохотный малыш на руках одной из них: вздернутый нос мальчишки не оставлял никаких сомнений, что передо мной был сам граф в далеком детстве, а женщина, державшая его, очевидно, его матерью.
– Ваша мама была красавицей, – любуясь, протянула я. Женщина на фото и впрямь обладала внешностью актрисы середины прошлого века: тонкие брови и уложенные по последней моде волосы, а главное, осиная талия, от которой невозможно было оторвать глаз.
– Мама ушла рано, как, впрочем, все лучшие люди… А такие, как я, топчут узкие тротуары без зазрения совести…
– Не говорите так о себе. Не будь вас, кто бы меня обогрел и напоил кофе?
– Ах да, кофе! – всполошился Плещеев и бросился к одноконфорочной плитке в самом углу комнаты. – Сию минуту, я такой нерасторопный…
Нерасторопный… Кто-нибудь еще использует это замечательное слово? В нем скромность и самокритичность – черты истинного аристократа.