Продвинутый уровень
10 октября, г. Стамбул
Доступ к сакральному таинству «дедикоду». – Влюбленный профессор и его альма-матер. – Учеба как омолаживающая процедура. – Интеллектуальный атрибут остроглазых доцентов. – Жизнь без перерыва на тишину. – Великая фраза на каждом заборе. – Винтажный многоугольник Cassio. – Туфли цвета бордосского купажа. – Кофе у потрескавшегося очага. – Воздушные тюрбаны и шапки-зефиры. – Неравная схватка с молчаливым оппонентом. – Бесценный растрескавшийся брик-а-брак. – Старинная похлебка тархана. – Наваристый стью времен Шарлотты Бронте.
Стамбульские улицы приветствуют узкими мощеными тротуарами, на которых с трудом разойдутся двое; они застенчиво кланяются покосившимися набок постройками, от которых веет подвальной сыростью, вводящей в грусть каждого, кто вздумает задержаться у печальных стен стареющего дома. Этот застрявший в неопределенном столетии мир погружен в вечные пересуды, не дающие покоя ни тем, кто блуждает по шумной Абди Ипекчи[62]в солнечный полдень, ни тем, кто давно покинул эти улицы и почивает под тяжелыми плитами устрашающих надгробий.
Стамбул полон тайн… Секреты, глубоко спрятанные в толще вековых стен или зловещих катакомбах подземного города, так тщательно были погребены в камне, что теперь лишь глупцы могут наивно рассчитывать на их внезапную разгадку. Сколько невероятных событий, вершившихся тайком, в полутьме, скрывают скрипучие двери суровых османских особняков на запутанных улицах стареющего Ортакея[63]. Сколько произнесенных шепотом признаний отчаявшихся любовников слышали запахнутые ставни глядящихся в Босфор белоснежных ялы… Каждый засов на покосившихся воротах, прикосновение к которым одаривает меня особым трепетом, был свидетелем долгожданных и опасных встреч, за которые многие платили жизнью…
И все же есть то, что по-прежнему оживляет белесые от пыли закоулки, уходящие в безвестность тупики и выцветшие дворики перед мечетями, – это нескончаемые толки и пересуды, льющиеся из окон квартир, «текелей»[64], сапожных мастерских, семейных «дюкканов»[65]и парикмахерских.
В Стамбуле судачат все, доводя культ нескончаемых разговоров до сакрального таинства, в которое легко посвящается каждый, кто путем неимоверных усилий освоил продвинутый уровень турецкого языка – безоговорочный допуск к национальной забаве «дедикоду»[66].
При всем добродушии, которым отличается каждый коренной житель этого прославленного города, любовь к праздному ораторству давно стала ярчайшей чертой османского менталитета.
– Мы всегда были богаты языком, – закатив глаза за толстыми линзами очков, похваляется профессор Стамбульского университета Мирза-эфенди. – Наша культура не знает себе равных в манере художественного описания!
Он театрально выкрикивает последнюю фразу, после чего пристально глядит на меня, дабы убедиться, что я покорена этим фактом. Я же, будучи заядлым книголюбом в области мировой литературы, в замешательстве закусываю губу и стараюсь смотреть в сторону, дабы ненароком не выдать имени какого-нибудь Ремарка, Достоевского или Короткевича… Однако распалившегося профессора провести не так-то просто.
– Вы мне не верите! Тогда что же вы ищете в стенах нашего филологического факультета?! – едва ли не теряя терпение, почти закричал он.
Типаж влюбленных в свой предмет преподавателей был хорошо мне знаком со студенческой скамьи. С этими несносными ревнивцами лучше не иметь дела вовсе: они способны на многое, защищая честь собственной диссертации и родной альма-матер. Мне стало не по себе, и я почти пожалела, что явилась сюда в попытке собрать информацию о поступлении на литературное отделение. После открытия средних школ[67]наконец появилось время: писать по старой привычке я продолжала по ночам, а днем, чтобы не слоняться бесцельно по городу, которому я, должно быть, уже порядком поднадоела, захотелось учиться. Некое подобие омолаживающей процедуры…
Идея быть вечной студенткой грела и тешила изнутри так долго, что я решилась на опрометчивый шаг, о котором теперь жалела. В моем возрасте (прекрасном и все же полном собственного мнения) выслушивать сомнительные высказывания профессора и не иметь при этом права на язвительный комментарий – серьезное испытание, и я решила поскорее улизнуть из старинного лекционного зала, в котором меня принимал капризный ученый в очках с невероятно толстыми линзами. Они преломляли свет настолько, что его глаза казались крохотными горошинами, из которых я делаю отменный хумус, – это пугало и смешило одновременно.
В учебных заведениях очки свидетельствуют о глубоких познаниях своего обладателя, в связи с чем многие остроглазые доценты умышленно надевают этот интеллектуальный атрибут, поддерживая стереотип о начитанности и глубоком владении предметом. Однако, если судить по опыту моего детства, во время которого я частенько украдкой читала с тусклым фонариком под одеялом или вовсе без него, что так и не привело меня к собственному лорнету, – правило с очками давало сбои и ставило под сомнение то, во что многие верили беззаветно.
Мирза-эфенди потер крючковатым пальцем переносицу и полез за платком в боковой карман ужасно сидящего пиджака.
Теперь я легко могла поставить диагноз «близорукость», ибо ничем другим объяснить неопрятный вид стамбульского мужчины было невозможно.
Независимо от возраста, характера и политических взглядов истинный стамбулец всегда выглядит так, будто на него обращены взгляды всех женщин мира одновременно.
Рядом с профессором и его безнадежным пиджаком я чувствовала себя комфортно. Ни отсутствие лака на ногтях, ни уж тем более укладки не могли быть выявлены этим гуру словесности, что радовало меня настолько, что я решила успокоить милого человека, который так просто и скоро разделался с моими женскими комплексами.
– Вы знаете, ben türkçe çok seviyorum[68], – заговорила я настолько мелодично, насколько могла выдавить из себя сочетание нежных звуков, присущих этому языку. – Ваш язык невероятно музыкальный и одновременно… многословный… – Как же еще я могла объяснить тот факт, что у всех моих знакомых рот не закрывался ни на минуту. Разве что во время трапезы, но даже тогда стамбульцы умудрялись без малейшего перерыва на тишину обсудить степень зажарки рыбы фенер[69], толщину корочки из кукурузной муки на крохотной хамси[70]или, на худой конец, рыжеволосую иностранку, заехавшую на днях с тремя чемоданами в пустовавшую квартиру над çay evi[71].
– Вы считаете, что и я много разговариваю? – профессор обиженно поправил очки и манерно отбросил редкую прядь седых волос к самому темечку, прикрывая поблескивавшую лысину.
Стамбулец без волос – такая же редкость, как босой сапожник или худой шеф.
«Если повар тонкий, как спичка, беги из его заведения как можно быстрее!» – советовал мне один знакомый пышнотелый мясник, запекавший такую баранью ногу, что память о ней до сих пор порой будит меня по ночам, нарушая покой и режим интервального голодания.
– Мы говорим не много, мы говорим сладко, чтобы слушающему было вкусно, понимаете? – недоверчиво заговорил он снова.
Эта мысль показалась интересной. Слово «вкусно», по-турецки tatlı[72], в местном лексиконе встречалось не просто часто, оно парило повсюду!
«Татлы» называют сахарное варенье из сочного инжира, крикливого розовощекого мальчугана лет пяти, понравившиеся серьги в витрине ювелирного магазина, юную возлюбленную с томным взглядом и просто любой день, принесший больше радости, чем остальные, – все это для стамбульцев приятная сладость, без которой они не мыслят жизни.
– А как мы говорим о любви?! – и морщинистые щеки преподавателя словесности покрылись нежным налетом персикового румянца. – Ведь мы любим так, будто купаемся в розовом щербете! А любимых своих обсыпаем сахарной пудрой, словно они кусочки бархатного лукума…
Я немедленно представила Дипа в образе морковно-орехового джезерье[73], рецепт которого, любезно предоставленный знакомой старушкой, мне никак не давался. Крохотные янтарные кубики отказывались желироваться и каждый раз распадались при попытке отправить их в рот. А Дип и вовсе едва не сломал зуб об орешек и наотрез отказался приближаться к этой сладости. Очевидно, выбранный мной образ оказался неверным, так как никаких сладостных эмоций не вызвал. Пришлось лишь пожать плечами и признать, что этот уровень турецкого пока для меня остается недосягаемым.
Профессор же распалился настолько, что я забеспокоилась о его здоровье… Ну зачем же так эмоционально говорить о том, что тебе уже наверняка недоступно? Но он, несмотря на седины, всклокоченную прядь, что теперь подпрыгивала на голове при каждом слове, изъеденное морщинами лицо, изливал потоки нежнейших слов, увлекая меня в мир прекрасных чувств, о которых сегодня говорить не принято.
– Вот вы! Как вы любите?! Понравился кто-то, признались друг другу, поженились и живете себе скучно и вяло, так ведь? А где любовь?! Как ее прочитать в ваших глазах, если они молчат? Или вы считаете, что достаточно безликой фразы I love you? Это же пустышка! Ее пишут на каждом заборе, наклеивают, простите меня, в общественных туалетах, бросают под ноги, произносят публично!
Публично говорить о любви – вы только вдумайтесь, сколько в этом кощунства!
Я не знала, что ответить. Мне стало не по себе: немного тоскливо и одиноко. Мирза-эфенди взглянул на часы – винтажный многоугольник Cassio в золотом корпусе, о котором я мечтала в далеком детстве. Окружающие себя ретровещицами люди навевают неподдельный романтизм: их умение придавать значение мелочам, ценить время и разбираться в эпохах подкупает сразу и навсегда. Теперь профессор казался не таким уж говорливым снобом, каким представился в первые минуты знакомства.
– Значит, так! У меня обед с женой. Здесь, неподалеку. И вы пойдете со мной. Я ведь не могу допустить, чтобы такая милая девушка считала, что мы, стамбульцы, видите ли, болтуны… Надо же было такое придумать!
Он наспех запихнул бумаги, исписанные чернильной ручкой, в потертый портфель, чем добавил себе еще несколько баллов в моих глазах. Поношенные, но начищенные до блеска туфли цвета бордосского купажа: ягодное ли Шато О-Брион или рубиновое Петрюс – не важно! Очарование нового знакомого множилось с каждой минутой, и я смиренно спешила за ним по длинным коридорам одного из старейших и, нужно отметить, красивейших учебных заведений.
Стамбульский университет возник в том самом роковом году, когда мир содрогнулся от величайшего политического события, которое навсегда изменило ход истории. Падение Константинополя 1453 года. Овладев величайшей жемчужиной своего времени, Мехмет Завоеватель[74]приказал тут же заложить первое учебное заведение – тогда это было медресе[75], которое спустя пять столетий превратилось в ведущее в стране высшее учебное заведение.
Мы быстро минули толпу суетливых туристов, которые, словно рой пчел, беспомощно вились вокруг учтивого экскурсовода с флажком. Тот бойко рассказывал историю района Фатих, бросаясь датами и именами так небрежно, что даже неопытному слушателю вмиг становилось ясно, что перед ним шарлатан, не прочитавший в жизни ни книжки по истории.
– Эх-х-х… – грустно вздохнул профессор. – Вот это действительно болтун! Так бы и взял его за шиворот и вытолкал бы с этих священных мест! Для него что Султанахмет, что Сулей-мание[76]– одно и то же. Несет чепуху и не краснеет!
Я радостно кивала, потому что сама недолюбливала местных гидов. Хоть их и обязывали получать специальное образование, к бесчисленным деталям в местной архитектуре и к полным пикантных подробностей биографиям они относятся с поражающим равнодушием. Эти горе-экскурсоводы обходятся сухими выдержками из «Википедии», ни капли не смущаясь скудных познаний. История Стамбула полна невероятных сюжетов, от которых кружится голова, бешено колотится сердце и хочется немедленно сделать глоток терпкого кофе, сваренного старым турком в потертой медной джезве. Неподалеку зазвенели гудки туристических автобусов, направлявшихся в каменный Топкапы, до которого нам было рукой подать.
– Кстати, ты пила кофе на дворцовой кухне? У старого потрескавшегося очага, которому скоро стукнет шесть веков? – Я замотала головой, и нас закружило в водовороте несущихся по дороге машин. – Загляни как-нибудь туда. Я частенько там сиживаю и слушаю голоса тех, кто…
Вой сирен заглушил последние слова профессора. Маневрируя среди сигналящих машин и ничего не видящих мотоциклистов, наконец мы перебрались на другую сторону улицы.
– Так чьи голоса вы слышите на дворцовой кухне?
– Голоса? Я разве так сказал? – удивился мой спутник. Его забывчивость мне пришлось списать на возраст. Впереди уже маячила старинная дверь с едва заметной вывеской в стиле средневековой каллиграфии – как же не терпелось взбодриться чашкой османского кофе…
Как и все забегаловки в исторической части города, которую я недолюбливала из-за ее преклонения перед туристами, это место было напрочь лишено истинной стамбульской атмосферы: совершенно бутафорская фотозона на входе для всеядных «ябанджи».
Шумные и суетливые экскурсанты с радостью облачаются в азиатские чапаны и кавказские папахи, даже не подозревая, что средневековый Константинополь одевался в воздушные тюрбаны, шапки-зефиры и расшитые золотом распашные субуны[77]с канительной вышивкой.
В зале я не обнаружила жены учтивого профессора и принялась рассматривать вычурный интерьер, в то время как Мирза-эфенди начал беседу с очаровательной девушкой, что скучала в одиночестве за столиком в самом углу. Он вился вокруг нее, заставляя краснеть незнакомку, а я прятала глаза и то и дело поглядывала на дверь, опасаясь, что вот-вот войдет его суженая и устроит скандал в лучших традициях стамбульского семейного фарса.
Эфенди до того расхрабрился, что через минуту уже сидел за тем же столиком в углу и что есть силы махал мне руками.
Я же, не желая быть участницей дневного адюльтера, топталась у фотозоны, раздражая ищущего клиентов фотографа.
– Ну что же вы такая нерешительная? – наконец не вытерпел мой знакомый и подошел, чтобы со всей учтивостью пригласить к столу. – Ведь я обещал познакомить вас с моей супругой. Это Селин, звезда моего сердца, вечный огонь в стареющей душе, сладкий мед на губах…
Меня передернуло.
– Memnun oldum[78], – мило прозвенела девушка, которой по виду было не больше двадцати двух, и продолжила с любовью в глазах внимать поэтическим метафорам, которые лились из уст ее престарелого супруга, словно из рога изобилия.
Скоро Мирза-эфенди отправился к местному баристе, чтобы объяснить ему особый способ приготовления напитка, а мы остались вдвоем с милейшим созданием, больше похожим на «ангела, несущего рай»[79], сошедшего с византийской мозаики загадочного монастыря Хора.
– Вы давно женаты? – Я старалась быть тактичной, и все же шок, в котором еще пребывала, давал о себе знать. Девушка снова засмеялась с присущей молодости беззаботностью.
– Нет, полгода всего. Я училась на его потоке и не удержалась… Вы же видите, какой он…
– Какой? – Я сознательно всверливалась в душу этого милого создания, только бы добраться до нужной двери, за которой скрывалась умом непостижимая тайна столь неравного брака. Ради такого сам Пукирев[80]восстал бы из мертвых, только бы запечатлеть для потомков то, что созерцала в то утро я.
– Ну… Он покорит любую своим… Как это лучше объяснить?
Пока девушка думала, я прокручивала в голове возможные варианты: он покорил ее своим состоянием; умом; целомудренностью или умением целоваться винтажным способом, каким промышляли этак в пятидесятых?!
– Он покорил меня своим языком…
Я в ужасе побелела, стараясь не рисовать ничего непристойного в воображении, но явственные образы развитой писательской фантазии настойчиво лезли в голову. Какое бесстыдство! Признаться, мне стало нехорошо, но вовремя подоспевший кофе помог. Я залпом опрокинула чашку необычайно горького напитка и потянулась за стаканом с водой, чтобы не подавиться от спазма, стянувшего горло стальной хваткой. Такого крепкого «тюрк кахвеси» мне в жизни пить не доводилось.
– Да что же вы, в самом деле? – заволновался Мирза-эфенди, вид которого только усугублял спазм. – Этот кофе пьют крохотными глотками – такими же, как твои нежные ноготки, – на этот раз он обращался к жене.
– Дорогой, от твоих слов я дышу так, будто у меня три легких…
Описание анатомических уродств мне было не снести. Уверена, еще минута, и они заговорили бы о четырех глазницах, дополнительных ушных раковинах, восьмикамерном сердце, и потому стала быстро собираться.
– Куда же вы? – заволновалась Селин. – Ведь мы не договорили. О моем Мирзе я могу рассказывать вечно. Он покорил меня своим богатейшим языком, в которым столько ласки и нежности, что ни одна женщина не устояла бы. Он говорит со мной так, будто я богиня, понимаете? И так утром, днем, вечером! Даже по ночам он шепчет, как сильно любит меня. А что нам, женщинам, еще нужно?
«Что нужно женщинам…» – вопрос из области философии, логики, этики и даже права, поэтому вдаваться в дискуссию было бессмысленно и глупо, а вот факт многословия в исполнении профессора меня интересовал куда больше.
Чрезмерная разговорчивость на любовном поприще выгодно отличала стамбульского мужчину от других особей этого вида и делала сильнее в неравной схватке с молчаливыми представителями других национальностей.
«Турецкий язык передается половым путем», – не раз шутила одна знакомая, перебравшаяся в Стамбул на ПМЖ и овладевшая продвинутым уровнем так быстро, что вызывала у меня неподдельное восхищение. Теперь я понимала, что то была не шутка, а факт, объяснявшийся всего лишь болтливостью местных ухажеров, любовников и даже мужей.
Моя разведенная соседка Эмель готовится к очередной свадьбе и каждый раз, встречаясь со мной в рыбной лавке, где я обычно подолгу выбираю ускумру[81]для засолки, заводит душещипательный разговор о всех достоинствах жениха. Главным из них является то, что он называет ее canım ciğerim[82]. Я благодарю судьбу за то, что мы не в мясном магазине, и, едва выдавливая из себя улыбку, стараюсь под любым предлогом улизнуть, только бы не слышать больше никаких деталей местных романтических традиций.
– Ты плохая подруга! – кричит мне вслед Эмель. – Завидуешь, что ли? И я все равно зайду к тебе сегодня вечером на чай, жди!
Возвращалась домой я через антикварные ряды старого города, где, словно расколотый на черепки, был представлен весь мир: состаренный, местами поеденный ржавчиной и зеленой патиной на заскорузлой благородной меди. Стамбул буквально тонул в пыльной рухляди, которую никто даже не думал отправлять на свалку: напротив, люди растаскивали побитые плафоны и треснувшие тарелки по домам, давая им вторую жизнь, а то и третью. В контексте модной теории рециклинга[83]это могло бы выглядеть сверхсовременно и цивилизованно, если бы мне доподлинно не были известны истинные мотивы опытных искателей старины. Они всего лишь боялись расстаться с прекрасным прошлым и потому тащили в свои скромные, но вместительные жилища всю эту рухлядь, щедро даруя ей новое право на жизнь. С тем же благонамеренным смирением стамбульцы подбирают на улицах котов и делят с ними холодные квартиры, в которых много говорят, вкусно едят и крепко любят.
Наш дом не похож на стамбульский, хотя за последние два года мы обросли таким количеством антиквариата, что, вздумай мы выехать с ним за пределы страны, таможенные службы потрудились бы на славу, составляя опись бесценного растрескавшегося брик-а-брака. Поиск редких вещиц затягивает, превращая ищущего в азартного следопыта.
Растянутая на месяцы охота одаривает щедрой порцией эндорфина, жаждой соперничества и сладостью победы – всего, чего мы напрочь лишены в условиях городской жизни.
Со временем становится даже не важно, поискам чему посвящены часовые скитания по нескончаемым рядам воскресного рынка Ферикёй или посудным лавкам греческого района Балат, в котором фарфорового добра столько, что можно было бы легко устроить пир на весь мир в стиле прославленного Танзимата[84].
Полгода я искала весы, на которых уличные торговцы отвешивают свертки с горячими каштанами; затем мне захотелось медный набор мерных стаканов швейцарской мануфактуры – и он был найден. Теперь же с рвением, свойственным отъявленным шопоголикам, я месяц разыскиваю английскую супницу из костяного фарфора фабрики Веджвуд, в которой собираюсь подать суп для коллег Дипа – Эмре и его жены, обещавших заглянуть к нам с дружественным визитом в будущие выходные.
Суп в гостях – самая что ни на есть стамбульская традиция, которая немало удивляет нашего человека, однако быстро входит в набор его рутинных привычек.
И если в моем детском саду плаксивые мальчуганы неохотно гоняли ошметки прозрачного лука по тарелке со щами, в местных дошкольных заведениях розовощекие карапузы за обе щеки уплетают пюреобразные похлебки самых непредсказуемых оттенков.
Начать в Стамбуле утреннюю трапезу с тарелки «мерджимек чорбасы»[85], красным от томатной салчи и приправленным шипящим маслом с паприкой и сушеной мятой, – настолько естественно, что и обсуждать этот сложившийся веками обычай никому не приходит в голову. Определенная категория искателей ночных приключений начинает день с наваристого «ишкембе» – излюбленного средства борьбы с похмельем, которого стамбульцы боятся больше, чем сварливой жены. Томившийся часами бульон на коровьем рубце, приправленный яйцом, йогуртом, добрым куском сливочного масла и подаваемый непременно с уксусно-чесночной заливкой, – это ли не предрассветное признание в вечной любви и безусловного принятия женщиной, которая готовила это гастрономическое великолепие.
Соседка Эмель, которая извела весь дом разговорами о предстоящей свадьбе, регулярно дает мне ценные советы по обольщению, считая меня полным профаном в этом деле. Я не сопротивляюсь и внимательно слушаю, благодарно принимая советы и ассимилируясь с местным сообществом.
– Никогда не появляйся перед мужем в фартуке на кухне! – безапелляционно заявляет она, и я согласно киваю, признавая, что фартук никогда не слыл привлекательным атрибутом женской одежды. – Да нет же, дело не в переднике, а в том, что мужчина решит, что ты умеешь готовить и будет требовать постоянно еды. А тебе это надо?
Мне, возможно, это ни к чему, но кормить мужа я, как домостроевская жена, угнетаемая согласно современной доктрине о половом равенстве, считаю своим долгом.
– А если он проголодается, что тогда? – решаю на всякий случай уточнить.
Эмель произносит коронную фразу недовольной стамбульской женщины «öf ya!», после чего посвящает мне целую тираду о непокоренной стамбулке XXI века.
– Как ты не понимаешь, что они нам всем обязаны?! Без нас мужчины – пустое место! С этой мыслью ты должна гордо ходить перед своим Дипом, чтобы он наконец понял, как ему повезло.
– Повезло со мной?
– Вот еще! Что в тебе такого особенного? Повезло, что ты его еще не бросила!
Аргумент не восхитил, но я его запомнила.
– Если хочешь удивить своего мужчину (но делать это нужно не чаще чем раз в две недели), свари ему тархану, так и быть. Это куда ни шло…
Я наспех постаралась припомнить перечень ингредиентов старинной похлебки, которая по самым скромным подсчетам готовится дней пять из ферментированного прокисшего теста, нута и овощей. При всей любви к экзотическим блюдам вот уже несколько лет я не решалась приступить к исполнению этого сложнейшего процесса и откладывала тархану на потом. И тут Эмель раздобрилась аж на «раз в две недели»…
– Я бы лучше бульон куриный сварила, – предложила я несложную альтернативу.
– Смеешься? Его же еще готовить надо! А я тебе про тархану – ту, которая в магазине готовая в пакетиках продается. Как лапша быстрого приготовления, только суп! И, главное, никто не догадается. А ты глаза закати, согнись слегка, будто ходить сложно. Знаешь, как они переживают после такого?! Будто от усталости, говори тихим голосом, чуть слышно – на руках носить будет тебя, помяни слово своей лучшей подруги!
Статусом лучшей подруги соседка наделила себя сама, а мне не хватало смелости оспорить этот незыблемый титул, так что вскоре весь дом считал меня ее подкаблучницей, что немало расстраивало.
Как выяснилось, сухая тархана, требовавшая лишь трехминутного кипячения, продавалась в каждом супермаркете. Женское лобби обеспечило неброским пакетам самые неприметные полки – так что секретное вещество было доступно лишь посвященным, которые шифровались так искусно, что даже главный мерчендайзер магазина находился в наивном неведении об этом товаре (если, конечно, он был мужчиной).
Красная магазинная тархана, приготовленная за смешные десять минут с учетом сервировки стола, в моей кремовой супнице смотрелась нелепо. Как ни крути, но костяному фарфору к лицу хотя бы наваристый стью[86]времен Шарлотты Бронте и Вальтера Скотта, но никак не жалкая порошковая подделка. Конечно, в моем арсенале была пара-тройка традиционных супов, отличавшихся благородством и честностью исполнения. К ним я впоследствии и прибегла и больше не оскверняла труд веджвудских фарфровых мастеров гастрономическими «репликами» – так в этом городе любят называть обычные фальшивки.
Для долгожданных гостей Эмре и его супруги мы приготовили «яйла чорбасы», аромат которого настолько хорош, что с помощью слов и передать сложно. Говорят, чтобы задобрить своенравную свекровь, невестке следует приготовить именно эту похлебку. Всего одна ложка – и капризная «валиде»[87]лично принесет подарок хозяйственной «гелин»[88].
– Моя мама очень любит этот суп. Он будто дает ей силы, – восхищаясь, заговорил Эмре.
– Но чаще она варит тархану, – ехидно отметила его молодая жена и бросила в мою сторону вопросительный взгляд. Со знанием дела я кивнула – и между нами мгновенно пробежала искра взаимопонимания и женской солидарности.
– Canımın içi, gözümün nuru, sultanım[89], ты приготовишь мне такой же суп дома?
Красноречивые эпитеты Эмре возымели мгновенный эффект:
– Meleğim[90], для тебя я приготовлю все, что скажешь… И даже если не будет мяса, я возьму кусок своего бедра и сделаю тебе суп…
Молодой муж был счастлив и растроган, Дип смущен и шокирован, а я улыбалась, понимая, что один из секретов стамбульских нежностей постигнут…
РецептЯйла чорбасы для успокоения капризной свекрови
Ингредиенты:
• 1 литр воды
• 400 мл йогурта
• 100 г риса
• 1 желток
• 2 столовые ложки муки
• 2 столовые ложки сливочного масла
1 столовая ложка сушеной мяты
• Соль и черный перец по вкусу 200 г заранее отваренного нохуда (ингредиент используется редко, но делает суп чрезвычайно питательным)
Этот суп идеально подходит для прохладной осенней погоды. Его можно есть в обед и на ужин – и каждый раз «яйла чорбасы» будет идеально подходить любому настрою и каждой компании. Главное то, что готовится блюдо невероятно быстро, и потому решение о том, что сегодня у нас именно этот суп, я принимаю мгновенно и не раздумывая.
Тщательно промытый рис ставлю в литре воды на плиту и отвариваю минут десять до полной готовности. В это время в отдельной миске просеиваю в йогурт муку, добавляю желток и хорошенько смешиваю венчиком, чтобы не было комков. Эту смесь тонкой струйкой вливаю к кипящему на среднем огне рису, солю, перчу и, постоянно помешивая деревянной лопаткой, довожу до кипения на среднем огне – обычно это занимает минуты три.
В небольшом сотейнике растапливаю сливочное масло, добавляю в него сушеную мяту и томлю буквально мгновение. Непередаваемый аромат волшебной смеси быстро разлетается по дому, приглашая голодных домочадцев к столу. Заливаю мятно-масляный соус в суп, наслаждаясь его громкой шипящей песней, перемешиваю и тут же снимаю с огня. Нужно поскорее разлить похлебку по тарелкам, чтобы успеть насладиться ее обжигающей сливочной нежностью, которая так идет стамбульской непогоде в середине осени.