– Сколько же на них блох! – поморщилась одна милая француженка, ребенок которой обсыпал мою Амку песком на площадке. – И откуда у этих людей столько терпения к диким животным?!
Я шикнула на крадущуюся к детям кошку, и в тот самый момент мы с француженкой поняли, что у нас общего гораздо больше, чем могло казаться поначалу. Мы обе сносно говорили по-английски, что окончательно сблизило нас настолько, что на следующий день мы уже сидели в премилой патиссерии одного из многочисленных отелей района Пера и наслаждались солнечным утром, бокалом просекко и сливочным круассаном, который был очень даже неплох, однако Од (невероятно короткое имя, не правда ли?) была им недовольна. Она смешно морщила заостренный носик и двигала им из стороны в сторону так, будто у нее был насморк.
– Нет, это определенно не то! – бунтовала женщина, отодвигая в очередной раз тарелку с рогаликом, и все же каждый раз откусывала снова. Мне было вкусно, но совестно: слоеная выпечка не входила в строгий диетический режим, но ради новой знакомой я сдалась, причем легко.
– Сумасшедший город! – вдруг захохотала Од. – Посмотрите! Ну зачем этому человеку тянуть на руки уличную кошку?! Он молод, хорошо одет, красив… – И она задумалась, подарив мне ценнейшие минуты для того, чтобы исподтишка понаблюдать за ней и сделать выводы. Способностью глядеть в упор на человека я никогда не обладала, считая это невероятной наглостью или бесстрашием.
Од было слегка за сорок. Худощава, как все француженки, манерна, истерична, с редкими седыми вкраплениями в русых волосах и абсолютно без макияжа – одним словом, до безобразия уверенная в себе женщина. Родила первенца поздно – классика эмансипированных европеек, рядом с которыми всегда неловко тем, кто родил до тридцати, побывала не единожды замужем, да еще и сделала карьеру. В таком биографическом стечении обстоятельств европейская женщина непременно усмотрит прецедент давления, отсталости или даже морально-физического насилия – именно поэтому часть данных о себе я предусмотрительно умолчала.
За соседним столиком три стамбулки отмечали новую квартиру подруги и то и дело пригубливали тонкие стаканчики с ракы. И хотя солнце уже стояло в зените, моя очаровательная француженка не преминула надуть губы.
– Vulgairement![395] – сорвалась она на французский и, зажав нос, принялась кривляться, показывая, как отвратительно пахнет то, что пьют местные женщины.
– Это анисовая настойка, сладкая и в разведенном виде вполне мягкая, – я попыталась защитить напиток, который лично мне напоминал сироп от кашля в далеком детстве. Од продолжала кривиться и опустила нос в бурлящий крохотными пузырьками фужер, чтобы хоть как-то вернуть себя к жизни после совершенно разбившей ее сцены с ракы. И тут меня осенило.
– А как же пастис?[396] – И как только я позабыла о сладковатом привкусе анисового ликера, который впервые попробовала за крохотным столиком в кафе у самой Сены.
– Пастис?! – удивленно произнесла Од. – Но это совершенно другое… Ведь мы не сравниваем Бюш-де-Шевр с Фурм-д’Амбером…
При всей любви к французским сырам я едва ли могла понять, о каких из них шла речь: отличить Камамбер от Рокфора мне было под силу, но добавьте к ним кусочек ароматного Бри – и я уже вряд ли могла бы распознать оттенки плесени и тонкие нотки послевкусия.
Од была одной из тех самых иностранок, которые приезжали в Стамбул за впечатлениями. Как и ее многочисленные предки, обивавшие когда-то пороги константинопольских дворцов в поисках экзотической изюминки, которую можно было бы включить в трактат о восточных гаремах, в список ингредиентов османских блюд или видов утех избалованных женщинами шазхаде, Од старалась обнаружить секрет местной жизни, чтобы, вернувшись в Париж, щегольнуть перед подругами эксклюзивными знаниями о восточном быте.
– Я журналист, всю жизнь писала статьи для домохозяек. Знаешь, как создать уют в доме? Приготовить ужин за час до прихода свекрови? Организовать пикник за три минуты? Убрать в квартире играючи и соблазнить мужа, когда у тебя пятеро детей и няня в отпуске? Я легко отвечу на все эти вопросы, потому что по сто раз отвечала на них. И главное то, что все, о чем я писала, полная ерунда.
Од снова скроила смешную гримасу – на этот раз она выдавала в ней маленькую девочку, которая провинилась и боится признаться в этом строгой маме.
– Год назад мне заказали статью «Как влюбить в себя мужа после двадцати лет брака?» Я написала огромный трактат, а ровно через день после публикации мой Анри ушел. – Она тихонько засопела носом, и на нас начали поглядывать с соседнего столика. Одна из стамбулок налила стаканчик ракы и поднесла его Од:
– Iç biraz, sakinleştirir[397]. – И она по-свойски улыбнулась, как будто была давнишней знакомой.
Од, несколько минут назад морщившаяся от одного только вида турецкой анисовки, выпила стаканчик залпом и тут же улыбнулась.
– Мерси, – всхлипнув, сказала она, а я подумала, как здорово, что «мерси» – не только французское слово. Совершенно независимо оно существует и в турецком языке, придавая ему столько романтики и парижского флера, что и передать невозможно.
Мы вышли из кафе и побрели вверх по улице Мешрутиет, мимо старинного особняка венецианского композитора Доницетти[398] времен Османской империи. Он посвятил двадцать восемь лет жизни служению чужой империи, которая, по его словам, стала ему родной. Сегодня прах великого музыканта, написавшего десятки военных маршей и гимн великой империи, покоится в мраморной крипте Нотр-Дам-де-Сион[399], недалеко от моего дома. Каждый раз, проходя мимо, я испытываю неимоверное желание заглянуть, но всегда останавливаю себя от этой невеселой затеи, за которой непременно последуют часы раздумий и прослушивания незамысловатой музыки композитора, под нежные пассажи которой принимались серьезные решения султаном Абдул-Меджидом Первым. Один из таких парафраз исполнял сам Ференц Лист, прибывший в Стамбул с концертом и немедленно покоривший публику виртуозной игрой на фортепиано. Вероятно, он гостил в этом самом особняке, мимо которого мы медленно прогуливаемся с новой подругой. Я болтаю без умолку, рассказывая о местных достопримечательностях и известных жильцах прекрасных неоклассических зданий, взмывающих к небу стройными колоннами и упирающихся в него резными портиками. Унылые кариатиды обреченно глядят на нас с высоты своих постаментов и поражаются беспечности или даже чудаковатости женщин двадцать первого века.
Недалеко от церкви Святой Марии Драперис[400], основанной в шестнадцатом веке, расположился с переносным лотком низкорослый торговец овощами. Солнце припекло его безволосую голову, и он, прячась под портиком у соборных ворот, едва слышно подзывает не замечающих его прохожих.
– Enginar, efendim, – уважительно обращается он к нам, едва заметным жестом утомленного человека указывая на груду мясистых стеблей с гигантскими шишками на концах. Я киваю, соглашаясь купить, но только немного позже: сейчас нужно показать Од любимую лестницу, ведущую прямо от улицы Истикляль ко входу в церковь. На ее бесчисленных ступенях у каждого кружится голова: то ли от чрезмерной крутости, то ли от осознания времени – долгих столетий, полировавших неудобные ступени кожаными подошвами преданных левантийцев[401], считавших Богородицу главной заступницей на чужой земле. Осторожно ступая по мраморному полу внутреннего дворика, мы отчетливо слышим монотонные голоса монахов-францисканцев, ведущих службу на итальянском.
– Да нет же, это испанский, – исправляет меня Од со знанием дела, и я верю ей, полагаясь на тонкий слух и знание столь близких к ее родному языков.
Мы быстро уходим, так что я едва успеваю захватить глазом образ Святой: над самым входом, распростерши руки, Мария в алых одеждах парит в невесомости, создавая невероятное ощущение легкости. Еще бы взглянуть на часы, спрятанные в сводчатом окне слева от дверей: говорят, если кто-то заметит движение стрелки, обретет благословение. Сказка, конечно, но разве можно не попытаться? Однако Од настойчиво выдворяет меня из мира безмолвия и смирения.
Мы снова оказываемся на шумном проспекте Истикляль, звенящем всеми голосами мира на свой манер: от тихого шепота арабской женщины в чаршафе[402] до резких фраз немецкого туриста, спорящего с услужливым гидом в ярком узбекском чапане[403], абсолютно не идущем стамбульским улицам. На что только не идут находчивые экскурсоводы ради привлечения доверчивых ябанджи, мечтающих открыть тайну едва ли не самого скрытного города за каких-то три дня и пару тысяч потертых лир, выменянных у бесчестного валютчика по заниженному курсу.
Приезжие в Стамбуле выглядят жалко и потерянно: гигантский город подавляет их тревожной энергетикой, к которой давно привык каждый рожденный здесь горожанин.
Неопытный новичок, попав в сети великолепного города, оставит здесь немало сил, прежде чем выберется, усталый и опустошенный. И только поднявшись в самолете и сделав размашистый круг над безразличным Босфором, он снова обретет себя и ощутит ни с чем не сравнимое желание вернуться снова.
– Город-наркотик, – говорила про Стамбул одна знакомая бизнес-леди, которая частенько останавливалась здесь во время длительных стыковок трансатлантических рейсов. – Он туманит мозг, путает воспоминания и обязательно тянет к себе с еще большей силой. Опасное место…
Об этом стоило хорошенько подумать и, возможно, даже поделиться соображениями с пессимистичной Од, выбравшей Стамбул в качестве терапии после расставания с мужем.