30 ноября, г. Стамбул
Рождение философии в праздности. – Сахарные нити из Древней Вифинии. – Символы мужской силы и порфировый столп. – Нутовая закваска для выпускника кулинарной школы Le Cordon Bleu. – Права возрастной группы «18 минус». – Лампасы, картуз и визит по-мещански. – Романтика Босфора и гигантских медуз. – Веселая песня медного чайданлыка и неутомимых лодочников. – Круг, восьмерка, пополам, мука. – Воздушное пишмание. – Нюх на аферы у проницательных тетушек. – Здоровая ревность и поддельные чувства. – Чаепитие с привкусом осени.
Философия рождается в эпикурейской праздности, а значит, берега Босфора идеально подходят для долгоиграющих раздумий… Бушующая стихия обычно наводит на странные мысли, которые бы никогда не посетили голову в погожий солнечный день. Непогода (как бы она ни проявлялась) туманит рассудок, превращая его во взбитый моток приторного пишмание[110], распутать который под силу разве что опытной старушке. Каждая стамбульская хозяйка должна уметь виртуозно вытягивать сахарные нити для популярного десерта, история которого уходит так глубоко, что никто и не думает связывать его с какой-либо эпохой.
Бакалейщица Фатьма с субботнего рынка рассказывает невероятные истории о славном лакомстве из Древней Вифинии[111]. Сегодня это провинция Коджаэли в двух часах к юго-востоку от Стамбула, которую непременно нужно посетить каждому, кто неравнодушен к необычным десертам, а главное, готов пожертвовать ради них собственной фигурой.
Фатьма хитро подмигивает и насыпает лишний килограмм сахара из полипропиленового мешка с меня ростом.
– И муки возьми побольше. Ты же кухарочка у нас. Вон весь базар судачит о том, как ты рецепты у продавцов выспрашиваешь. А у меня ни одного не спросила. Думаешь, не знаю я ничего?
Натура заядлого интроверта начинает неприятно скоблить где-то глубоко, и я уже почти сожалею о своей разговорчивости, которую необдуманно переняла у несмолкающих местных жителей.
– Значит, так! – озираясь по сторонам, розовощекая бакалейщица в целлофановом фартуке поверх стеганой куртки заговорщицки подмигивает и начинает нашептывать пропорции простейших ингредиентов, из которых, по ее словам, cennet gibi tatlılık olacak[112]. Она уверяет, что из воды, сахара, муки и чайной ложки лимонного сока можно приготовить столь же нежный десерт, что и первое чувство юных возлюбленных.
– В старые времена умная жена перед тем самым делом, – и она сладострастно закатывает толсто насурьмленные глаза, – готовила пишмание и давала вечером мужу. От него кое-что у него становилось «шишмание»![113]И сил было часа на три! – чуть ли не взвизгнула румяная розовощекая бакалейщица, игриво крутя перед моим лицом сложенными особым образом тремя пухлыми пальцами.
Хотя я и понимала, что ее разговоры – лишь часть изощренной рекламной кампании на фоне стремительно падающего курса лиры, все же купила муки и сахара втрое больше, чем способен вместить мой кухонный шкаф для сыпучих продуктов, и поспешила домой. Мне хотелось поскорее избавиться от нелепых образов, так чувственно описанных торговкой, однако теперь они навязчиво кружили перед глазами – сколько бы я ни моргала и ни пыталась о них забыть.
Мужская сила, получившая в искусстве цилиндрическое самовыражение, просвещенными старожилами Константинополя была возведена в ранг священной. Наследники древних цивилизаций, проживавшие на этих землях, умело маскировали фаллические символы в образах исполинских быков, украшавших людные площади, и прекрасных атлантов, что неустанно поддерживали плечами небосвод. Особенно полюбилась стамбульцам колонна императора Константина, выполненная из нежного розового порфира[114]. Словно исполинский столп, она вот уже более полутора тысяч лет возвышается над центральной площадью города, которая сегодня носит название Чемберлиташ. Информация не афишируется, однако знающие люди рекомендуют за силами для любовных утех приходить именно к ней, ибо в основании великолепной колонны замуровано столько магических артефактов, что и подумать страшно. Знакомый экскурсовод, имя которого я напомню на следующей странице (дабы поддержать небольшую интригу), утверждает, что под столп сам Константин собственными руками заложил деревянную статую-оберег Палладиум[115], огниво Моисея и часть топора, которым тот самый Ной мастерил спасительный ковчег. Поверить в подобную концентрацию реликвий в одном месте непросто: в этом звездном тандеме не хватает разве что Священного Грааля. Будь это так, я бы собственноручно организовала научную экспедицию к данному объекту или как минимум поделилась информацией с правдоискателем Дэном Брауном, который, кажется, потерял надежду найти мистическую чашу.
Небо посерело. Ледяная изморось бессовестно прикасалась к шее, нашептывая влажные непристойности прямо на ухо. Сбросив грязные кроссовки на лестничной клетке у двери (еще одна перенятая у стамбульцев привычка), расхристанная, я влетела в неосвещенную промозглую квартиру: в такую непогоду Дип укутывается в полупашминовый кардиган, в котором невероятно похож на университетского преподавателя, распахивает настежь окна и наслаждается традиционным «кумру», который я называю банальным словом «бутерброд», ибо хлеб с сыром, двумя видами зажаренной колбасы и ломтиком помидора должен называться именно так. Конечно, взыскательные стамбульцы, собирая свой любимый «кумру», непременно используют особый вид остроконечной булочки на нутовой закваске. На вкус определить гороховый компонент способен разве что выпускник парижской школы Le Cordon Bleu, и все же я стараюсь строго следовать правилам. Дип это знает и потому творит по апокрифичным рецептам, исключительно когда меня нет дома.
Нарушать правила в Стамбуле (будь то ПДД либо рецептура сложнейшего лакомства) – так же нормально, как и впускать в дом уличных котов.
Заботливые горожане распахивают окна, чтобы (только вдумайтесь!) ночью обездоленное животное могло бесшумно проникнуть в их жилище и найти в нем приют. Это одна из причин, почему во время поиска квартиры я не рассматривала варианты на первых этажах – даже если в них была огромная кухня…
Нарушать правила любят теперь и дети: осознав всю прелесть своего привилегированного положения в возрастной группе «18 минус», они ежедневно норовят пропустить школу, съесть недозволенное, зависнуть в телефоне – в общем, все то, что делает меня нервной и замкнутой. Я зарываюсь в любимое вольтеровское кресло канареечного цвета, прячусь за крышкой спасительного лэптопа, который молчаливо сносит все мои мысли, и собираюсь раствориться в странных воспоминаниях пасмурного утра со всеми его навязчивыми символами… Звонок в дверь. Очередное правило – на этот раз этикета – нарушено!
– Я ровно на пять минут! – извиняющимся голосом, который мягким басом мгновенно разливается по всему дому, дает о себе знать наш любимый друг граф Плещеев – тот самый экскурсовод, который водит по улицам и за нос непросвещенных туристов. Этот истинный носитель действительного титула даже в наше время умудряется каким-то неизвестным образом выглядеть так, будто он только что вышел с аудиенции в Зимнем и теперь направляется в семейное поместье, скрытое в тени дубов и вязов. Граф еще расшаркивается в прихожей за стенкой, но я готова поспорить, что одет он в некое подобие визитного сюртука, брюк со штрипками (хотя нет, с лампасами!) и некий изысканный головой убор: цилиндр он вряд ли надел бы в такой ветер, а вот натянутый на уши картуз – это вполне может быть. Дип в своем кардигане вполне соответствует виду уездного помещика, так что картина прибытия выглядела весьма аутентично и в меру по-мещански.
– Как мне неловко тревожить вас! – бросился ко мне с объятиями Плещеев, и я не могла не рассмеяться его чудному виду. – Явиться без звонка – я себя не прощу!
Мне хотелось подыграть ему: «Полноте, батенька… Милости просим! Сейчас Агафью со двора кликну, чтобы самовар в дом несла…», но на меня смотрели дети, которые отбрасывали прочь гаджеты каждый раз, стоило нашему другу переступить порог. Плещеев был из той категории людей, которые безумно нравятся детям и старикам: первые находят в них неиссякаемое веселье, вторые – терпеливость и сочувствие. Это как если бы человек был подушкой – самым безобидным и одновременно незаменимым предметом в обиходе. С момента нашей первой встречи на исторической Гранд-Рю-де-Пера[116], которая вот уже сотню лет объединяет иммигрантские одинокие сердца, прошло более двух лет. Однако мой старый знакомый все так же очарователен в своем потертом фиолетовом сюртуке и так же подвержен меланхолическим приступам паники – типичная черта истинно благородного дворянина.
Дип, радуясь возможности скрасить пасмурность незадавшейся субботы, спешит к серванту.
– Вы не замерзли? Лодос свирепствует… Говорят, движение на Босфоре остановлено…
– Не может быть! – и бедный Плещеев хватается за сердце, бледнея на глазах, и только жестами указывает на мутную бутылочку ракы на полке рядом с кубинским ромом и фруктовыми ликерами, которые я использую для выпечки.
Стоит добавить в тесто для кекса всего столовую ложку горьковатого куантро[117]– и вы уже чувствуете себя богиней кондитерского искусства. А что творит заурядный бейлис[118]с обычным сливочным кремом! О, это нужно попробовать всего раз, чтобы навсегда изменить свое отношение к десертам.
Пока Дип бережно кладет кусочек льда на дно тонкого вытянутого стакана (ракы принято пить охлажденной), граф приступает к спутанному повествованию, из которого, однако, скоро становится понятно, что день у него не задался – впрочем, как и у всех нас.
– Мне только вчера пришло письмо – не электронное, а самое что ни на есть обыкновенное! Как я еще додумался в почтовый ящик заглянуть! Открываю… – при этом он вытаскивает из внутреннего кармана потертый конверт, педантично вскрытый узким клинком книжного ножа. Как же это похоже на графа!
– Представьте, моя троюродная тетка по матушкиной линии, чья бабка бежала после революции в Америку, летит в Стамбул! И это меня, конечно, обрадовало бы, если бы не одно обстоятельство: летит она не одна!
– Но что вас так пугает? Не с призраком ведь она явится… – Мне не терпелось узнать причину волнения, и потому я поторопила Дипа, который замешкался, наблюдая за химией традиционной турецкой «водки»: стоит ракы соединиться с холодной водой или кусочком льда, она моментально мутнеет, превращаясь в «львиное молоко».
Стамбульцы верят, что этот напиток дарит мужество и отвагу, и потому прибегают к нему так часто, что вполне могут считаться самой смелой нацией на планете.
Европейцы нередко называют чудодейственное средство «каплями датского короля» (Elixir Pectoralе Regis Daniae) из-за невероятного сходства ощущений при употреблении – и то, и другое настояно на анисе и обладает характерным сладковато-мятным аптечным вкусом. Когда-то лечебный эликсир от простуды, популярный среди королевского двора, считали волшебным и способным уберечь не только от кашля, но даже от смерти. Как бы то ни было, наш друг быстро опрокинул стаканчик и в мгновение ока приосанился и даже повеселел.
– Дело в том, что в нашей семье мужчина обязан жениться до сорока пяти лет. Иначе никак… – и он обреченно развел руками. – Так вот тетушка пишет, что в связи с моей нерасторопностью в любовных делах… – от напряжения пот крупными каплями проступил на его большом покатом лбу, – она сама нашла мне невесту. Некую Софи Ростопчину…
Говоря это, он по-детски шмыгал носом и нервно сжимал клочок бумаги, исписанный аккуратным каллиграфическим почерком. Написанное от руки письмо – полнейший архаизм в цифровом двадцать первом столетии электронных «имей-лов»! Однако в руках импозантного экскурсовода любой предмет старины выглядел так мило, органично и к месту, что театральный образ нашего гостя делался еще более живым и исторически верным.
– Послушайте только эту нелепицу, – он порывистыми движениями расправил смятый листок и начал читать, сбиваясь от волнения на каждом слове. Письмо было написано вполне в стиле предполагаемой тетушки Плещеева.
– «Исполняя волю твоей покойной матушки, мой дорогой племянник, и в связи с тем, что ты приближаешься к рубежу, после которого мужчины нашего благородного семейства не могут больше оставаться холостыми, я взяла на себя миссию решить твою судьбу. Софи – идеальная партия, которая скрасит твое одиночество в кругу османских друзей… Встречай нас тридцатого ноября в аэропорту некой Сабихи около девяти вечера. Мы будем лететь из Парижа, где проведем неделю у твоего кузена Николя…» и так далее в том же отвратительном духе! – заключил наконец Плещеев и картинно заломил руки, прикрыв ими раскрасневшееся, но все же премилое лицо.
– Постойте, вполне неплохо написано, – удивился ничего не понимающий Дип. – Что же отвратительного в том, что ваша тетя печется о племяннике и хочет обременить вас узами брака? Вы все-таки не мальчик…
Плещеев бросил на нас негодующий взгляд и, закусив губу, подошел к стеклянной стене, отделявшей комнату от залитой водой террасы. Дождь забарабанил сильнее и, казалось, не собирался останавливаться. Если движение «вапуров»[119]остановлено, то остается лишь один вариант, чтобы перебраться на азиатскую часть города, в которой как раз и располагался аэропорт им. Сабихи Гекчен[120], – автомобильные мосты. Но кому в такую непогоду, когда лодос с легкостью переворачивает фуры и беззастенчиво сносит крыши со скукоженных от промозглого холода домов, придет в голову пересекать свирепствующий «богаз»[121]на высоте ста семидесяти метров над уровнем моря?
– Дело не в ветре… Ради тетушки я бы вплавь отправился встречать ее по волнам…
Дип неодобрительно покачал головой, так как был сторонником продуманных и взвешенных решений. Более того, Босфор даже в дни чистого неба и безветрия вселял в него серьезные опасения. Безобидная прогулка по широкой набережной Тарабьи[122]в его глазах превращалась в хождение по лезвию бритвы: он то и дело хватает меня за руку и просит идти по кромке тротуара со стороны дороги – чтобы случайно не отнесло к воде. Я с завистью прохожу мимо романтических пар, которые, расположившись прямо у бортика, премило болтают, едва не доставая ногами до голов гигантских медуз, заполоняющих Босфор в прохладное время года.
– Дело в этой самой Софи, с которой мне никак не сойтись…
– Ну почему же? – снова забеспокоился Дип, который стал на удивление разговорчивым после третьего стаканчика все тех же «датских анисовых капель». – Девушка вполне может оказаться приятной…
– В том-то и дело, что девушка! – наш общий друг так горевал, что ураган за окном казался не таким уж печальным событием в сравнении с грустью в его глазах.
Понимая, что ситуация достигла своей кульминации, я предложила графу отдохнуть на софе в кабинете, а сама отправилась на кухню, куда за мной потянулся и Дип, не понимавший сути душевных страданий обаятельного гостя. Пакеты с утреннего базара все еще стояли в углу, и я принялась раскладывать покупки по местам, а Дип, по обыкновению, включил конфорку под медным чайданлыком, который тут же завел свою превеселую песенку на манер неутомимых лодочников, что на рассвете бороздят Халич[123]в поисках проворной рыбешки.
– Сейчас мы напоим его чаем, и будет как новенький! – провозгласил он, а мне оставалось лишь многозначительно качать головой, понимая, что чаем в этом вопросе не обойтись.
Кухня – идеальное место для медитации. Здесь можно часами созерцать плавающие в томатном соусе плоские головки артишоков; томящиеся в оливковом масле на крохотном огне стручки нежной фасоли – чуть передержишь, и застенчивый хруст сменится непростительной ватностью. На толстой столешнице из поседевшего тика я могу до полуночи раскатывать тончайшие лепешки из пресного теста юфка[124], из которого утром будет собрана дворцовая баклава с россыпью дробленых фисташек, мясистых грецких головок и короля лесного ореха – фундука сорта «Тонбул», равного которому, как утверждают плантаторы провинции Гиресун[125], не найти.
– Уж мы-то знаем, какой орех лучший, – кивает мне широкоплечий фермер, перед которым развалы «коричневого золота». – Я и родился под лещиной – так что меня в этом вопросе не переспоришь.
Карие глаза разговорчивого торговца, два крупных фундучка, цепляют за самое нутро, так что спустя минуту ты уже в его власти – вникаешь в тонкости выбора идеального ореха.
– Орех без скорлупы – это как женщина с непокрытой головой, понимаешь? – и я ловлю его неодобрительный взгляд на взлохмаченном пучке, который наспех собрала утром перед выходом на базар. – Ядро должен видеть лишь тот, кто его ест: иначе воздух и свет испортят его…
– Ты прямо будто про женщину рассказываешь, – перебивает фермера сотоварищ по цеху, который ловко справляется с тонкой скорлупой крупными молярами. Отточенными движениями челюстей он избавляется от скорлупы, как от лузги семечек, и тут же забрасывает в рот очередную партию фундука. Я же, обладательница не столь крепких зубов, наблюдаю за действом, как за цирковым трюком – с восторгом и не без доброй зависти.
– Орех любит нежность: возьми в кулачок и взвесь. Если тяжелый, значит, здоровый. Стряхни пыль – видишь, цвет ровный, без пятен, без следов насекомых… Значит, товар свежий и без изъянов. Теперь понюхай – должен быть запах ладони, потому что скорлупа ничем не пахнет. Если запах есть, тогда внутри и плесень найдется.
– Ты еще беседу заведи со своими орехами! – не успокаивается крепкозубый коллега и что есть силы гогочет, так что орехи начинают плясать у него во рту.
– А я и поговорю! – резко останавливает его обиженный фермер и снова обращается ко мне. – Потряси орехом у уха. Слышишь? Что, тишина? Правильно… Потому что орех, как женщина, молчать должен, скромным быть. А если ядро в скорлупе гремит, значит, орех старый, ворчливый. Прямо как этот фундук, – и он тихонько показывает на своего болтливого товарища. Я еле сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться.
Пока бедняга Плещеев выясняет по телефону, работают ли аэропорты в связи с ураганом, я вспоминаю рецепт нежного пишмание, который утром мне поведала предприимчивая бакалейщица. В конце концов, чай с чем-то надо пить!
РецептОреховое пишмание для чайной терапии во время стамбульской непогоды
Ингредиенты:
• 140 г пшеничной муки
• 200 г сахара
• 50 мл воды
• 1 чайная ложка лимонного сока
• Фисташки или корица для украшения (по желанию)
Приготовление восточных сладостей – особое действо, полное волшебства и тонких премудростей. Окутанная манящим ароматом кардамона кухня приветствует ласковой песней дождя – тысячи крохотных капель на запотевшем стекле дарят еще больше уюта. Осталось зажечь несколько свечей и можно приступать к старинному таинству, которое владеет сердцами восточных сладкоежек вот уже более шести веков.
Несмотря на уникальный вид воздушного пишмание, которое больше походит на мотки невесомой шерсти, ингредиенты кажутся более чем обыденными, поэтому я сразу приступаю к делу.
На среднем огне поджариваю муку, периодически помешивая ее. Мне нужно дождаться едва заметного золотистого оттенка и, главное, легкого орехового аромата, который скоро наполняет мою кухню.
Пересыпаю муку на большой поднос и оставляю остыть, а в это время принимаюсь за вторую составляющую рецепта – приготовление пластичной карамели. В толстодонной кастрюле смешиваю воду, сахар, лимонный сок и отправляю на плиту. Постоянно помешивая, я дожидаюсь полного соединения ингредиентов и даю покипеть минут десять – до карамельного оттенка. Важно не передержать сироп на огне, чтобы он не вздумал затвердеть: мне нужен сахарный пластилин, а не леденцы наподобие чудесных петушков, которыми я также не прочь полакомиться. Но это в другой раз…
Чтобы определить готовность сиропа – пока глаз не наметан, – местные хозяйки пользуются одним действенным способом. Нужно капнуть сиропа в стакан с холодной водой и тут же достать: если кусочек пластичный, выключаем огонь; твердый – значит, передержали и нужно начинать заново.
Горячую густую карамель аккуратно выливаю на силиконовый коврик для выпечки – она так и норовит перетечь за края, но я тщательно слежу за ней, поднимая поочередно бортики и направляя ее к центру. Такими же движениями, собирая золотистый комок, я переминаю все еще горячую карамель внутри силиконового коврика. Охлаждаясь, сироп становится плотным и за считаные минуты превращается в тот самый пластичный сгусток, с которым я тут же начинаю работать. Правильно приготовленная карамель липнуть к рукам не должна, и все же на всякий случай я смазываю ладони растительным маслом и тут же приступаю к так называемому выбеливанию.
Когда-то растягивали карамель исключительно мужчины, так как процесс требует силы и упорства. Возможно, в старые времена эта работа и казалась непосильной для слабого пола, но в двадцать первом веке, в котором физические нагрузки возведены в ранг культа и поощряются для достижения некого совершенства, задача кажется более чем простой. Если кто-то имел опыт работы с эспандером для кисти, может быть уверен, что и с приготовлением пишмание справится легко. Тягучий кусок карамели я растягиваю и складываю по много раз, пока она не приобретает светлый молочный оттенок.
Формирую из карамели кольцо и кладу в муку, которая должна полностью облепить карамель. Растягиваю припыленный круг, скручиваю восьмеркой и складываю пополам, образуя кружок поменьше. Снова в муку. Обваливаю со всех сторон и повторяю магическую процедуру: растягиваю, восьмерка, пополам, мука… Сперва кажется, что последовательность действий не имеет смысла. Но стоит проявить немного терпения, и в руках уже вместо толстого карамельного жгута начинает формироваться моток тончайшей белоснежной шерсти. В Стамбуле поговаривают, что к приготовлению нежнейшего десерта нужно непременно привлечь возлюбленного – и затем вместе, прилагая недюжинные усилия, «прясть» тончайшие нити будущего десерта в четыре руки.
Как только сахарные волоски становятся настолько тонкими, что дальше вытягивать их не имеет смысла, процедуру с мукой можно завершить.
Отрываю по небольшому куску воздушной массы и закладываю в небольшую формочку (это могут быть чашечки для кексов, рюмки и любая другая мелкокалиберная посуда). Слегка утрамбовываю и переворачиваю на блюдо, на котором пишмание будет подано к чаю. Некоторые формируют из нитей руками гнездышки, а после украшают их корицей или молотыми орехами. Рубленая фисташка на белых шариках выглядит аутентично и является классическим способом сервировки десерта.
Пишмание по вкусу кому-то напоминает сладкую вату, которой мы в детстве лакомились в парках аттракционов; другим – восточную халву с ее выраженным ореховым привкусом. Но одно можно сказать точно: необычное кушанье идеально подходит для дружеского чаепития с долгими душевными разговорами и искренними признаниями, от которых на душе становится тепло, а во рту сладко.
Взъерошенный граф влетел в кухню, когда чай был готов: крышка заварника в конструкции «чайданлык» весело подпрыгивала, оглушая дом приятной медной песенкой.
– Эврика, господа! Эврика! – загремел гость и тут же бросился к блюду с крохотными облачками, но Дип моментально среагировал и остановил его, прикрыв тарелку руками.
– Это к чаю! – и он торжественно понес пишмание в гостиную, где я уже успела застелить стол льняной скатертью с очаровательной цветочной вышивкой по канту.
Плещеев бросился за ним и, улучив мгновение, схватил рассыпающееся пирожное и тут же отправил его в большой рот, в котором оно моментально скрылось, оставив лишь легкую припудренность на носу.
– Рейс отменили, господа! Прекрасный лодос подарил мне время для решения этой непосильной задачи. И, кстати, я ее решил! Русская смекалка еще не в таких делах выручала…
– Интересно… Что же вы могли придумать? – поморщившись, прогнусавил Дип: он наливал чай и, как всегда, обжегся о металлическую крышку чайника.
Плещеев, манерно оттопырив мизинец, поднял перед лицом фигурный стаканчик с бронзовым напитком. Прищурившись, он долго наблюдал за изящным танцем двух прорвавшихся сквозь ситечко чаинок, потом сделал смачный глоток и заявил:
– Я сообщу тетушке, что… что у меня уже есть невеста! Разве сможет она пойти против моего чистого и светлого чувства и, вполне вероятно, намерения жениться?
Дип наслаждался нежным пишмание и мимолетом бросал на меня шутливые взгляды, не веря в состоятельность озвученной идеи.
– Но вы разве не знаете, что тетушек определенного возраста не так уж легко провести? У них нюх на аферы такого толка – она вас выведет на чистую воду за считаные минуты!
– Именно поэтому мне нужен подельник. Вернее, подельница. Простите за отсылку к криминалу, – и, рассмеявшись, он потянулся уже за третьей порцией.
Шаркнув ножкой, Плещеев внимательно посмотрел в глаза Дипу и на полном серьезе произнес:
– Учитывая нашу тесную связь с вашей семьей и готовность рискнуть друг ради друга, я хотел бы просить вашу супругу сыграть роль моей невесты! – граф церемонно сделал поклон головой, а Дип, огорошенный неприличным предложением, замер с кусочком десерта во рту. Если бы не вибрация в кармане засидевшегося гостя, не знаю, чем окончилась бы эта немая сцена с очевидно затянувшейся паузой, что было вполне в духе стамбульских сериалов, но почти не сочеталось с нашей культурой.
Звонила та самая тетушка, рейс которой был временно отложен и которая в скором времени должна была радикально поменять судьбу нашего друга. Плещеев скрылся на кухне, сражаясь с плохой связью, а я бросилась к Дипу, чтобы привести его в прежнее расположение духа.
Ревность – особая черта местных мужчин, и мой муж культивировал ее так активно, что спустя несколько лет проживания в Турции она приклеилась к нему, как привычка, и, пожалуй, стала походить на вторую натуру. Парадокс ситуации был в том, что я наслаждалась наивными приступами ревности милого Дипа, воспринимая их как игру, и ни в коем случае не как давление или что-то в таком негативном духе, хотя психологи и знающие подруги утверждали, что этого следует опасаться. Здоровая ревность подогревает настоящие чувства, в то время как поддельные она уничтожает легко и безвозвратно.
И все же обратная сторона этой милой игры порой имела негативные последствия в виде повышенного давления и головных болей мужа. Чтобы не допустить осложнений, я тут же кинулась к нему. Щеки Дипа пылали, как свежий шалгам[126].
– Ты считаешь такие предложения нормальным явлением? За кого он меня принимает? Как, по-твоему, я должен теперь поступить?!
– Определенно тебе нужно вызвать его на дуэль, – пыталась я шутить, однако мое чувство юмора не возымело должного эффекта. Улыбнувшись, я наклонилась к самому уху Дипа и прошептала:
– Он ведь не классический ухажер… – Дип насторожился, пытаясь понять смысл услышанного, и мне пришлось пояснить. – Ну… Это, конечно, не наше дело, но уважаемый граф имеет прелестного друга, с которым вполне счастлив.
– Ах вот оно что! – мой растерянный супруг опустился на стул и потянулся за чаем, который, конечно, успел остыть. – А я-то думаю, как у него хватило наглости в моем доме…
Из кухни послышался счастливый смех Плещеева. Он вихрем влетел в гостиную и бросился целовать руки Дипа, что было воспринято вторым превратно.
– Лодос мне благоволит! Тетушка не летит! Звонил мой брат из Парижа, который, представьте себе, влюбился в предназначенную мне Софи! Они вместе и счастливы! Обиженная тетушка улетела обратно в Штаты.
– Видимо, искать вам очередную партию, – добавил совсем успокоившийся Дип. – В таком случае предлагаю отметить эту радостную новость еще одним стаканчиком чая…
– Нет-нет, благодарю… Я и так злоупотребил вашим гостеприимством. Позвольте откланяться, мне нужно поскорее обрадовать беднягу Николя, он весь извелся…
Тут граф понял, что дал осечку, и, набросив наспех плащ, ретировался, так что мы даже не услышали щелчка замка на входной двери.
В тот день мы еще трижды пили чай, сдабривая его крохотными воздушными пирожными с легким привкусом холодной осени и теплого уютного дома. Лодос все так же свирепствовал за окном, а мы фантазировали, представляя себе прежних людей, укрывавшихся от ненастной стихии в холодных залах неотапливаемых дворцов, в покосившихся лачугах у площадей с мечетями, промозглых затхлых ялы, что столетия поскрипывают на берегах Босфора, вторя коварным ветрам.