— Виноват, товарищ генерал, разрешите еще два слова!
— Разве у вас не все? Говорите.
— Товарищ генерал, я должен доложить, что обнаружить эту фланкирующую позицию помог мне случай. В сущности, ее открыли разведчики Василенко, как только его пехота захватила заслонявший ее маленький бугорок. Вся беда в том, что пробраться на ту высотку или хотя бы подобраться к ней не позволяет непроходимое болото...
— Скромничаешь все, Буранов! — недовольно отозвался генерал. — Человека обидеть боишься? Да иной раз для пользы дела человека-то необходимо обидеть. Русский человек как разобидится, тут-то и пойдет чудеса творить. Не беда, если майор Мятлев сегодня обидится, — завтра глазастее будет. Полагаю, что...
Лиговцев остановился на полуслове и, чуть склонив голову набок, прислушался.
— «Чемодан» летит. Прямо к нам, — проговорил он тихо, будто подумал вслух.
Все услышали быстро нарастающий вой снаряда.
— Перелет! — определил Буранов, и сейчас же раздался сильный взрыв за блиндажом.
— Еще один, — сказал генерал.
Дрогнули стены блиндажа, восприняв удар снаряда в землю, а в следующее мгновение всех оглушил грохот разрыва.
— Недолет, — опять заметил Буранов. А офицеры подумали: «Зачем он это говорит? Лучше бы молчал! Ведь каждому понятно, что перелет и недолет — это значит вилка. Если немцы будут правильно и точно вести огонь, то один из следующих снарядов должен дать прямое попадание».
— Двухсотдесятимиллиметровая пушка, — решил Мятлев. — Цель номер восемь.
— Похоже, — согласился Буранов и взглянул на командира гаубичного дивизиона, который усердно вытирал платком гладко выбритую лоснящуюся голову.
— Что ж твои «голуби» молчат? Или без тебя не могут?
— Что вы, товарищ полковник! Сейчас они ей глотку заткнут. Мигом! — отвечал комдив, зажимая платок в кулак.
— Как бы не опоздали, — тихо выговорил кто-то, а генерал концами пальцев погладил щеки, будто желая убедиться, в полном ли он порядке на случай внезапной смерти. И все увидели, что он улыбается. У него было все в порядке — и в душе и в наружности, ничто не могло застать его врасплох. Тихонько улыбался, глядя на него, и Савельев.
А Буранов сердито смотрел на командира гаубичного дивизиона, негодуя, что его батареи так медленно открывают огонь.
Глухой удар в землю недалеко от блиндажа. Очень ощутительный толчок: снаряд уходит в землю где-то здесь, совсем рядом... сейчас он поднимет на воздух блиндаж! Все молчат, затаили дыхание. Жизнь как бы приостановилась, в лицо заглянула смерть.
— Камуфлет, — сказал Буранов, и все вздохнули глубоко и радостно.
— Болото спасло, — пояснил артиллерист. — Снаряд заглох. Камуфлет.
— Болото тоже за нас, — улыбнулся Савельев. — Родное, чай, русское.
Следующий вражеский снаряд дал большой недолет. Должно быть, немцы, не видя разрыва третьего снаряда, решили, что получился большой перелет, и сильно уменьшили прицел. Это был их последний выстрел: гаубичный дивизион обрушил на немецкую пушку огонь двух батарей и подавил ее.
Буранов подумал, что очень хорошая штука ОРАД, который теперь находится в его группе, просто замечательная штука!
Сокращенное название ОРАД на фронте звучало так же привычно, как дот или дзот, и никогда его не расшифровывали. Впрочем, расшифровка — отдельный разведывательный артиллерийский дивизион — не раскрыла бы сущности этой самой хитрой артиллерии. Сложные приборы звуковой инструментальной разведки, изобретенные в России в 1909 году и позже усовершенствованные, делали чудеса. Когда-то батарея, стоявшая на закрытой позиции, была почти в полной безопасности: если она не стреляла ночью, определить ее координаты противник не мог никаким способом. Лишь ночные выстрелы выдавали батарею. Так было раньше, а теперь пушку выдавал звук выстрела: его научились засекать, как и вспышку.
Как только артиллерия Буранова заняла позиции под Тарунином, ОРАД приступил к работе, уточняя координаты ранее обнаруженных батарей и орудий, засекая новые. Каждый день на разведсхемах Буранова и Мятлева и на огневых планшетах артиллеристов появлялись, новые цели...
Совещание продолжалось. Штаб стал слушать доклады командиров стрелковых полков. Первым генерал приказал докладывать подполковнику Сахарову. Это был человек крупного сложения, с темным скуластым лицом, по которому словно бы сделали два мазка светло-голубой краской: глаза у него по-детски голубели. Говорил же он гулким басом. Доложив обстановку и дислокацию своих подразделений, он рассказал о поисках разведчиков, которые уже этой ночью в разных местах побывали у самых вражеских траншей и чуть-чуть не взяли «языка»: помешала чистая случайность — ракета.
— Чуть-чуть не считается. Ракета — не случайность: противник пускает ракеты методически, — заметил генерал, но командира полка трудно было чем-либо смутить. Он так же спокойно продолжал:
— Солдат, действительно, очень ободрило то, что они узнали рубеж. Но у гитлеровцев на участке много снайперов, есть и очень неплохие.
— Очень неплохие? Не проще ли сказать: хорошие или отличные? — опять вставил генерал, и подполковник согласился:
— Можно сказать — отличные. Голову из окопа высунуть нельзя.
— А зачем ее высовывать? — решительно прервал генерал. — Знаю, знаю — любят твои стрелочки и на бруствер вылезать. Как по бульвару, по передовой разгуливают, только девушек не хватает! Строжайше запретить! Скрываться учитесь. Солдат-невидимка — самый опасный противник. Все солдаты должны стать невидимками. И офицеры тоже. Вот, небось, сюда шли гурьбой — немец и подметил что-то. Хорошенькое дело было бы, если бы один снаряд из строя весь штаб вывел! Безобразие! Майор Мятлев, проверить видимость и маскировку блиндажа! Доложить мне... У вас все, товарищ командир полка?
— Так точно. У меня все.
— Немного. Слабая работа на сей раз! — сказал недовольно генерал. — А ведь в твоем секторе непроходимых болот нет; почва у тебя твердая. В чем же дело, а?
— Противник высокую бдительность проявляет, товарищ генерал. Наблюдение отлично поставлено, ракетами ночь в день превращают. И каждый кустик, каждая воронка у них на примете. Разведчики мои умеют, как в сказке, кустом или камнем обернуться, да вот беда: кусты и камни у немцев на учете, как в бухгалтерии. И всякое прибавление к природным данным сейчас же их наблюдатели обнаруживают.
— А разве нас учили воевать с ротозеями? Камни и кусты на учете — в землю врастай. Маскхалаты не помогают — шумом вдобавок маскируйся. Не мне вас учить! Если же обстановка настолько трудная, что отдельные группы разведчиков никак не могут проникнуть в расположение противника, во вражескую траншею, чтобы «языка» захватить, надо произвести разведку боем. Об этом ты не думал?
— Думал, товарищ генерал.
— И что же надумал?
— Предлагаю бросить ночью на вражескую траншею одну роту с огнеметами.
— С огнеметами?
— Так точно. Огнеметы оказывают большое психологическое действие на противника. Я думаю, что нам удастся, хотя бы временно, захватить отрезок стрелковой траншеи в центре участка и при этом двух-трех «языков».
— Это не то, что я имел в виду, — сказал генерал. — Это не разведка боем, в полном смысле слова: без участия артиллерии, одна рота — какой же это бой? Это скорее поиск. Но и поиск тоже дело хорошее. Можно начать и с малого. Я не возражаю. Когда ты думаешь это проделать?
— Нынче в ночь. Я приказал уже роте Мизинцева отдыхать весь день, чтоб сил набраться для ночного дела.
— Правильно, действуй! — одобрил генерал.
ГЛАВА VIIНОЧНАЯ ТРАГЕДИЯ
Когда в штабе группы была названа фамилия командира первой роты Мизинцева, полковник Буранов сразу вспомнил этого офицера. Он видел лейтенанта Мизинцева давно и всего несколько минут, но образ его неизгладимо врезался в память.
Год назад на Ленинградском фронте проводилась одна частная операция. Надо было отбить у врага небольшую высотку, которая опасным образом вклинивалась в наше расположение. Буранов командовал тогда артиллерийским полком, и его батареи провели артиллерийскую подготовку к наступлению. Стрелковый батальон начал атаку фланговыми ударами двух рот — справа и слева. Буранов находился на своем передовом наблюдательном пункте в центре участка. Внимание его привлекла правая группа. Там какой-то командир оказался впереди всех. В бинокль Буранов мог хорошо рассмотреть его. То был очень молодой офицер, стройный и красивый. Повернув к солдатам раскрасневшееся лицо со сверкающими глазами, он крикнул: «За Родину!» И все устремились вперед еще быстрее, и не было уже силы, которая остановила бы этот наступательный порыв. Ожившие кое-где огневые точки врага не могли ничего сделать, немецкие пулеметчики и автоматчики нервничали и стреляли плохо.
Тогда — небывалый случай! — старый артиллерист словно позавидовал пехоте: какие сильные и высокие чувства испытывает этот пехотный командир! В артиллерии такого в последнее время не случалось. Раньше, бывало, батарея вылетала карьером на открытую позицию, а теперь и на прямую наводку пушки ставили ночью, потаенно, без всякого эффекта...
Не отрываясь от бинокля, Буранов следил за пехотным командиром, пока он и его солдаты не скрылись во вражеской траншее, откуда донесся ни с чем не сравнимый шум, каким слышится издали многоголосое неистовое «ура».
Буранов вскоре узнал фамилию храброго офицера, это был Мизинцев, но видеть его больше не доводилось. И вот сейчас, через год, военная судьба снова свела их на одном маленьком участке фронта.
Полковник с интересом стал ждать результатов поиска Мизинцева, надеясь, что, может быть, прольется некоторый свет на тарунинские тайны.
Лейтенант Мизинцев был самый молодой из командиров рот, а возможно, и из всех офицеров в полку Сахарова. Он был, пожалуй, недостаточно солиден и серьезен, зато мог всю роту заразить храбростью. Еще будучи младшим лейтенантом и командуя взводом, Мизинцев прославился своей отвагой, доходившей до безрассудства. На фронте не всегда удается отличить храбрость от безрассудства. Бывает, что безрассудство, не имевшее гибельных последствий, почитается за храбрость, и, напротив, если храбрость по несчастной случайности приводит к гибели, ее считают безрассудством.