гать.
— Замечательно. — Рачковский присел к столу. — Ты уж, Севастьян, с Окуловым поддерживай отношения, вдали от дома и дело-то общее, прииски не так уж и далеки друг от друга, так общайтесь при нужде, интересуйтесь, может, помощь какая нужна, совет уместный.
— Не извольте беспокоиться, меж нами завсегда всё складно было, а тут особливо поддержка нужна.
— Верим мы в вас, Севастьян, верим. Вы народ сибирский, а потому хваткий и до работы охочий, с таким народом прииски Спасский и Вознесенский поднимем, да так поднимем, о них молва широкая пойдёт, душой чую, — высказался Рачковский.
— А там и ещё поиски расширим, глядишь, и не только Хомолхо, но и другие речки откроем, — добавил Кондрат Петрович.
— Коль так сказываете, верю… — откровенно ответил Севастьян, на что Трубников и Рачковский рассмеялись.
Глава 21
В начале второй декады сентября Рачковский и Трубников отплыли вверх по Лене на маломерных судах. Пошли порожние две четырёхвёсельные лодки и два шестивёсельных каюка, на один из которых и погрузились со своим саквояжем иркутские господа — купец и статский советник. Эти суда должны были достичь села Жигалово, а если удастся, до шуги добраться до деревень Верхоленска или Качуга. По весне лодки и каюки обычно загружаются в этих населённых пунктах товаром или иным каким заказным грузом и спускаются до Олёкминска. Здесь товары всегда ожидают с нетерпением. Ждут не только лавочник Феофан Руснак и хозяин постоялого двора Фома Штырин, но больше селяне. Ведь мука, соль, сахар и другие повседневного спроса продукты и вещи первой необходимости за зиму истощатся, одежда и обувь поизносятся, и потребность в обновлении одеяний и обувок ставится во главе угла. Босиком, без портков, рубах и телогреек любой человек от малого до взрослого по земле не ходок. Многие покупают и ткани, всё дешевле при самодельном шитье одежда обходится.
Днём позже из Олёкминска отправились на Хомолхо два отряда. Один возглавляемый Севастьяном Перваковым, второй — Зиновием Окуловым.
Отряд Севастьяна, кроме него самого, насчитывал дюжину человек — двенадцать душ, среди них его друзья: Дмитрий Сохин и Павел Сушков. Они не раздумывая дали согласие включить их в этот поход, хотя знали, зимовка вдали от дома на совершенно необжитой местности, не имевшей жилья, сложна, предстоит положить много труда, чтобы не только выжить в зиму, но и быть весной готовыми к работам куда более сложным — перелопачивать породу, добывать золото. Вот это последнее их и подогревало, а вернее, влекло с необъяснимой силой, которую преодолеть или побороть никто не мог. Стремление добывать обнаруженный драгоценный металл было велико, оно просто притягивало своей неведомой страстью, тянуло к ожидаемому достатку, и этим одержимы были все. Жёны, уговаривавшие их не идти в зиму, остались ими не услышанными, мужчинам хотелось быть первыми в столь громком событии, обещавшем золотые горы, большие заработки, к тому же бросить Севастьяна даже не приходило на ум.
Что там говорить, местные, кто желал пойти в поход до Хомолхо, просили взять их с собой. Число людей росло с каждым днём, как только узнали об открытом богатом месторождении, подогревало и то, что Перваков, оставленный иркутским купцом, и Окулов, статским советником, доверенными лицами, внушали уважение и доверие к ним, каждому хотелось приобщиться к столь захватывающему делу, заработать на нём состояние. Но всех устремившихся включить в состав отрядов не представлялось возможным, почему появились и обиды. Но таким Севастьян и Зиновий отвечали: придёт добычной сезон, и непременно они походатайствуют перед своим начальством принять их на горные работы в числе первых, прежде чем тех, кто прибудет с закрывающихся приисков, и завербованных из других губерний, этим и были успокоены.
Отряд Окулова насчитывал больше на одного человека — четырнадцать душ, включая Зиновия. Никита Роткин и Семён Завьялов предложили, чтобы Окулов взял их с собой, чему он был рад.
Завьюченные тюками с продовольствием, различным инвентарём и необходимыми материалами, олени и лошади шли смиренно. Взваленный на них груз был как бы их неотъемлемой и обязательной ношей, а посему и ступали степенно и с повиновением. Будто осознавали: в дальней дороге люди будут вынуждены делать привалы, а значит, наступит и им отдых, конец пути и вовсе освободит их от тяжести и смогут спокойно пастись, жируя на травах, молодой ветвистой растительности и мху, лизать солонцы и снег, пить воду с ключей.
Впереди отрядов на олене ехал Арсений Комякин. Староста не раз проделывал путь, что предстояло преодолеть олёкминским всадникам. Сидя на животном со своим небольшим вьюком, он покачивался в такт движениям и то ли напевал, то ли бормотал себе что-то под нос, его настроение трудно было понять, определить, да и спутники не обращали на него внимания, каждый думал свои думы.
В посёлке, прежде чем тронуться с места, Комякин, заметив, как неумело некоторые забирались на оленей, сделал замечание и предостерёг:
— Кто ж на оленя садится как на лошадь, не на спину влезай, так и позвонки ему сломаете, загубите рогатого, на лопатки влезайте, оттого и легче ему нести вас станет.
Люди прислушивались, надо же, деталь на первый взгляд малозначимая, а существенная.
— А кто великоват и тяжельше из вас весом, так таким лучше на лошадях ехать, эта животина любой груз выдюжит, конь вона во сколь раз крупнее оленя будет, — поучал староста.
Его замечания незамедлительно и безоговорочно были приняты во внимание и послужили перераспределению груза.
Севастьян ехал и размышлял. Его волновало, как бы добраться до места до первого снега, успеть поставить юрты, обустроиться и до наступления осенних заморозков заготовить лес для избушек, главное — требуется много мха для укладки меж венцов брёвен, осуществить часть задела для перекрытий строений, дверных и оконных для них проёмов. О кормах для животных беспокойств не было — долина Хомолхо малоснежная, подножный корм: мох, ягодный кустарник, трава, а её росло повсеместно и впрок, можно сказать на виду, не составляет труда животным добывать самим.
Мысли переключились на Екатерину, и он улыбнулся.
«Как же велики её чувства ко мне. Правильно поступил, коли сам сосватал девушку, надо же, смелости набрался и выложил родителям, и, слава Богу, не отказали, а даже возрадовались. Их благословение и нам в радость с Катериной, на следующий год, как и оговорено, свадьбу сыграем, и будет на что справить. Будет, непременно будет!..»
Всплыли последние часы, прежде чем расстаться с Екатериной. Катя пришла к нему в дом загодя, чтобы Севастьян показал своё нехитрое хозяйство, передал ключи от замка, которым закрывает дом. Катя глядела на заканчивающиеся сборы, а сердце щемило, не хотелось расставаться, но сдерживалась, не показывала грусть.
— Ну, вроде всё уложил, осталось погрузить на оленя, и прощай, Олёкминск.
— Не говори прощай, слово-то какое нехорошее, ты же не навсегда покидаешь посёлок, и здесь остаются те, которые о тебе переживают, — промолвила Екатерина и взглянула на Севастьяна. Севастьян в её глазах словно прочёл: преданность, нежность, любовь и грусть, отчего на душе стало легко и тепло.
— Ты у меня, Катерина, самый лучший и надёжный друг. От одной мысли, что ты у меня есть и станешь моею на всю жизнь, просто крылья вырастают. Не представляешь себе, как это мне поможет одолеть всё, что задумано. — Севастьян приблизился к девушке и обеими руками взял за плечи, она же смущалась и краснела, но не отпрянула, а покорно и доверчиво смотрела ему в глаза и улыбалась от счастья. Но тут Севастьян вроде как встрепенулся, воскликнув: — Погоди, сейчас я передам тебе то, что положило начало большому делу, это необыкновенная вещь!
Севастьян открыл крышку погреба, извлёк из него свёрток. Развернул, и Екатерина увидела жёлтый с тусклым блеском металл, догадаться было нетрудно, это было золото, и глаза девушки преобразились в удивление.
— Откуда это у тебя?
— Долго рассказывать, одно скажу — с тех мест, куда и держим путь, на Хомолхо. Об этом знают лишь те, кто нас с Окуловым назначил доверенными лицами, наши товарищи и один тунгус, по обстоятельствам ставший мне другом. Теперь знаешь и ты. Держи. — Севастьян передал золото в руки девушки.
Екатерина взяла в руки ценность и с волнением произнесла:
— Какой же он малый, но тяжёлый. Впервые держу в руках золото, это ж надо, какое оно на вид вроде и невзрачное, а дорогостоящее.
— Это на первый взгляд обманчиво. Купец Трубников мне рассказывал: из такого природного золота такие драгоценные изделия и украшения делают, стоимость на них дюже сказочная, потому и в цене большой, что на Руси, что за границами. Самородок оставить в своём доме не могу, от греха подальше, а возьми его и спрячь у себя, можешь показать родителям, но с условием: никому ни слова, никому, так душа покойней будет. Чтобы слухи по селу не гуляли, так я Окулову, Сохину и Сушкову сочинил: самородок передал купцу и советнику пред их убытием. Товарищи-то, может, молчали бы, да побоялся языков жён ихних — проговорятся, и пойдёт молва, что самородок в моём доме имеется. А это ни к чему и нежелательно.
— Но…
— Никаких «но», это мой тебе предсвадебный подарок, храни его и помни обо мне.
— Да я и без этого самородка о тебе помнить буду, что ж он стоит супротив нас с тобой.
— Милую на слух речь сказываешь, Катерина, прямо душу обогрела словами своими, но эта вещица наш с тобой вроде талисман удачи, береги его. — Севастьян завернул самородок золота в тряпицу и вновь передал свёрток в руки девушке.
— Этот самородок помог найти один тунгус и передал его мне. Он показал место на речке, на коей мы ноне и побывали. Имя его Хоньикан, а свела меня с ним судьба, вернее, случай, чуть было не лишивший меня жизни, а он спас меня на грани гибели. Минута, другая, и не стоял бы пред тобою сейчас Севастьян.
— Когда это произошло? — Екатерина тревожно окинула Се