мы. Мужики открыли их лица, а женщины, глянув на них, с ещё большим рыданием и стонами присели подле, непрестанно ревели, содрогаясь.
Никто не отходил, а продолжали ждать, когда же немного успокоятся вдовы. Однако все понимали, такое горе не унять, и, чтобы не встретить ночь у реки, Николай Егорович тихо распорядился пригнать лошадь, запряжённую в телегу, и вывезти покойников с берега.
Глава 29
Не откладывая, Тихомиров с утра следующего дня направился в полицейское управление. Исправник со своими подчинёнными находились на месте, исполняли свой служебный долг — листали сшитые журналы, перебирали документы, перекладывали исписанные листы бумаги, что-то помечали в них.
С порога поздоровавшись и присев на предложенный ему стул, Николай Егорович не стал вдаваться в подробности успехов и неудач на прииске, да и исправника они мало интересовали.
Обменявшись любезностями, лишь расспросили друг друга об общих делах: один — много ли намыли золота, другой — что нового на селе?
Отпивая из кружки предложенный горячий запашистый чай, Тихомиров многозначительно глянул на Ряженцева и спросил:
— Святослав Романович, а вы в курсе, что вчера вечером доставили два трупа?
— Да уж, донесли, не замедлили. Это ж надо, медведь разом двух мужиков бывалых заломал. Редкостный случай!
— Редкий, — повторил Тихомиров. — А больше странный, я бы отметил — дикий.
— В чём же? — Исправник поднял брови.
— Сдаётся мне, а больше уверен, не медведь виновен в смерти братьев Осиповых, нет вины в нём, хотя и застали его при таких обстоятельствах. Если бы промедлили своё появление, могли застать картину куда страшнее — растерзал бы медведь Осиповых до неузнаваемости.
— А кто ж тогда? Что такое говорите? — удивились все трое чинов представителей местной власти.
— От рук бандитов погибли, уважаемые, а не от лап косолапого. Убили их дубинами по голове каждого, о чём следы имеются.
— ?! — Ряженцев, Постников и Малов с недоумением продолжали ждать, что далее поведает Тихомиров.
— Следовало бы вам, любезный Святослав Романович, убедиться в этом, глянуть на покойников и засвидетельствовать да прикинуть. Медведи, те дубинками не размахивают, к людским головам ими не прикладываются, ибо не умеют по природе своей поступать так, черепа пробивать. Кожу царапать и сдирать да когтями скальпы снимать или зубами тело рвать — это да, не отнимешь у них. — Николай Егорович смотрел на полицейских, отложивших бумаги в сторону и поглощённых теперь всем вниманием к его изложению, и продолжал: — Две валежины короткие нашёл вблизи убиенных, в крови запёкшейся. Так что осмотрите усопших, пока земле не предали.
— Задали вы, Николай Егорович, нам задачу, вот уж головоломка привалила. Что ж, немедля и глянем, неуж и в самом деле как утверждаете?.. — Ряженцев задумался, ошеломлённый услышанным, к тому же не очень-то хотелось заниматься расследованием, но долг обязывал, тем более сигнал поступил не от какого простака, а от горного инженера, а не приняв к сведению и не разобравшись, могло стать достоянием его вышестоящего начальства. Оставленный без внимания вопрос мог бы обернуться для него нежелательными последствиями, и он озвучил свою озабоченность:
— Кто ж таковые? Не слыхать было о пришлых разбойниках, да и откуда им взяться? Неуж забрели с мест дальних, дабы укрыться от злодеяний, свершённых ими. А тут набрели на мужиков, а прознав, что они золото моют, тут и жестокость проявили и скрылись?
— Не думаю, тут что-то не так. Если бы это были чужие, ружья Осиповых не остались в их избушке, забрали б с собой, вещи не тронуты.
— У вас есть свои соображения, Николай Егорович?
— На селян тень падает, а больше приисковых подозреваю.
— Не знаю, не знаю, пока подумать, обмозговать надобно. — Ряженцев наклонился над рабочим столом, облокотив голову на подставленные обе руки. — Из Олёкминска из селян никто не выезжал, не отлучался, окромя двадцати пяти человек, так те направились двумя отрядами до Хомолхо. Это по делам прибывших к нам людей знатных: первой гильдии купца Трубникова и действительного статского советника Рачковского. Новость же у нас, Николай Егорович, удивлю вас, любезный — золото большое открыли господа иркутские. Во какое чудо у нас, пока вы на Александро-Николаевском прииске людьми руководили.
— Дошли слухи, но подробностей не знаю, как-нибудь просветите, как дела с Осиповыми уладите. Зима впереди, намерен в Олёкминске остаться, дождаться хозяев приисков новых, полагаю, нужда будет у них в горных инженерах, так сразу в работу и окунусь, а бизнес пойдёт, так и вовсе в Олёкминске осяду.
— А как же прииск Александро-Николаевский? — спросил помощник исправника Постников.
— Всё, хватит породу пустую мыть, смотрю, как народ трудится, мается, и самому не в радость золотые крохи добывать. Закроет, думаю, свой прииск купец Стальский, не потянет убытки он, нет теперь должной прибыли, забросят работы и другие купцы на своих приисках. Ну, может, кто и год-два помоют золотники какие, а там участь одна — заглохнут.
— Да-а, блеснуло золото, думали, надолго, ан нет, недра не больно богатыми оказались или металл драгоценный шибко глубоко залёг. Была пушнина главенствующей в нашей сибирской тайге, и останется она навеки, на все времена! — заключил Ряженцев.
— Но коль богатые прииски открыли на Хомолхо, так золотой промысел не остановится, водоразделы сибирские покажут себя, знать, золота несметно в них имеется, и греметь будут, да ещё как греметь, на всю Россию-матушку!
— Вы, Николай Егорович, словно предсказатель будущего, — рассмеялся исправник. — Вам бы не горным инженером, а пророком или прорицателем быть следовало. — Однако смех убрал и серьёзно: — А вообще кто его знает, может, вы и правы, коль обнаружили золото на Олёкме, а теперь и на Хомолхо, так в других местах почему б ему не быть? Дело времени, наверное…
Откуда ж могли знать и предполагать исправник, его помощники и горный инженер при сей беседе, что действительно так и случится. Спустя несколько годов и десятилетия на многих сибирских ключах и речках севера Иркутской губернии в водоразделах рек Лены и Витима охваченные золотой лихорадкой золотопромышленники и лица, одержимые поисками благородного металла, откроют месторождения, богатые золотом. Что край действительно будет греметь и привлекать купцов, предпринимателей, крестьян, рабочих со всей России в надежде кто обогатиться, а кто заработать на безбедное существование. Потянутся и сомнительные личности, жаждущие завладеть драгоценным металлом лёгким, но мерзким негодяйским способом. Разбой и убийство старателей станет для преступников грешным занятием, наживой даже нескольких золотников, добытых тяжким старательским трудом, омытым потом и с мозолями на руках. И всему этому начало положат прииски Спасский и Вознесенский. Но это будет чуть позже, а пока глубокая осень наседала на Олёкминск, а в избах Осиповых раздавались плач вдов у гробов их погибших мужей и вздохи людей, кратковременно посещавших взглянуть на знакомых им тружеников, выразить соболезнование родным покойников.
В этот же день посетили дома Осиповых и Ряженцев с Постниковым. Первым решили глянуть на Никиту. Прежде чем переступить порог, сняли головные уборы, а войдя в избу, перекрестились, с минуту-две постояли. У гроба сидела Ксения, она еле приметно покачивалась из стороны в сторону, вздыхала, лицом мышиного цвета, выплаканные глаза выражали страдания, за ночь она стала выглядеть лет на двадцать старше. «Куда подевалась красота этой женщины? Она ли это? Вот что горе может сотворить с человеком…» — подумал Ряженцев. Постояв ещё около пяти минут в раздумьях, Святослав Романович подошёл к изголовью покойного, глянул на лицо, легонько открыл ткань, что прикрывала верх головы, и увидел подтверждение того, о чём рассказывал Тихомиров. «Да, так проломить темя мог лишь тяжёлый предмет… А на лице царапины, так это явно от медвежьих когтей, успел слегка разок пройтись. Прав Николай Егорович, вовремя оказались на месте трагедии, а не то разодрал бы до неузнаваемости…» Ксения даже и не глянула, кто подошёл к гробу, глубоко погружённая в своё горе, она вроде как не замечала ничего происходившего вокруг. Она как оказалась в скорбном мире, где нет ни улыбок, ни радости, ни смеха, а царила одна печаль, горькая и угнетающая душу.
Ряженцев заметил сидевшую поодаль от гроба женщину, а признав в ней Пелагею Карымову, подошёл к ней и попросил отойти в сторону. Та покорно поднялась и последовала за исправником, следом за ней направился его помощник. Все трое уединились на кухоньке.
— Пелагея, скажи, кто тело покойного обмывал? — шёпотом задал вопрос Ряженцев, на что Карымова крайне удивилась: с чего это исправнику понадобилось знать это, с каких это пор власти интересоваться стали этаким делом?
— Ольга Миронова и я… — пролепетала Пелагея. — А чего так, что ж пристало знать?
— Не удивляйся и не пугайся, — успокоил женщину Постников.
— А я и не пугаюсь, доброе дело делали, как же человеку не мытым на том свете появляться, грешно, не по-христиански, завсегда принято. А то не знаете.
— Знаем, знаем, как же не знать, — теперь успокаивал Карымову Ряженцев. — Ты нам про другое скажи: на теле Никиты необычное заметили чего? Царапины, кровоподтёки, ну, в общем, следы какие.
— Были синяки, ссадины на боках, особо на спине, видать, медведь шибко измывался над ним, будто на камнях тряс его, а голова так и вовсе пробита, ой, не приведи Господь. — Пелагея окрестила себя и замолчала.
— А кто ж обмывал брата его — Фому, не знаешь?
— Так тоже я, попросили, отказать как можно, но уже с Ефросиньей Кудрявцевой. — А встрепенувшись, Карымова заметила: — Так и Фома так выглядел, с синяками и ссадинами и головой, как у Никиты, проломленной. Пришлось обоим и на темени поработать, залатали, как могли… Ох, какову ж смерть приняли, не приведи Господь. — Пелагея снова наложила на себя крест и вздохнула.
В до