не получается, не сходится, никто нас не видел, никто ничего не слышал. Одни свидетели: ели, сосны, сопки, да лесные тропки.
— Не знаю, как ты, но у меня, Стёпка, неуютно на душе. Надо бы золото крепко спрятать и до осени, даже первые скупщики появятся, с ними не иметь разговоров, а кто зимой или весной за приёмкой пушнины прибудет, до тех тоже не подходить.
— Дело толкуешь, Васька. Подумать, где? В избах не схоронишь, во дворе не закопаешь.
— Почто так, почему не закопаем?
— Шире соображай, Ряженцев жук тот, нос по ветру держит, наверняка глаза и уши по посёлку пустил, только за лопату возьмёшься, и накрыли.
— В лесу в таком разе, — предложил Никитин. — Вместе подались, кому какое дело зачем, а там место подходящее подобрали и зарыли.
— Ты чего, не понял, соглядатаи быстро донесут, кто куда из села выходил. Сейчас всё село на ушах стоит, к дверям прислушиваются, все под подозрением, особо кто в тайге был, кто на приисках работал. И начнутся расспросы: куда, зачем и почему? А заикаться начнёшь, так и поставят на тебе точку. Да и закопаем, следы особо не заметёшь, а то и собаку пустят, сапоги твои понюхает и облает ель, под которой спрятали. Нет, другое давай думать.
Оба друга знали, у Ряженцева имеется собака, породы особой, не лайка, как у большинства охотников на селе, а поисковая, мало того, от природы ищейка, так ещё и натасканная. Исправник держал её и гордился учёностью псины, не только в тайгу иной раз прогуляться брал, нет, он не гонялся за соболями, пристрастия к этому не имел, а на копытных с кем-либо в паре иной раз хаживал ради интереса и к столу свеженины добыть. Ребятишек сельских иной раз забавлял и сам тешился. Скажет, кому завернуть, к примеру, в тряпицу кусочек солонины или вещицу какую, и велит спрятать где-либо и вернуться. Потом собаке даёт обнюхать парнишку, а та уж, зная, что от неё хозяин требует, давай носом водить по обувке и штанишкам. А как взяла, запомнила запах, так сразу и побежала по следу, да так, что с другими следами не путала. Быстро находила, детвора в восторге, в ладоши хлопают, восторгаются, а Ряженцев стоит с довольным видом и собаку по холке поглаживает.
— Уже башку ломит, — пожаловался Никитин и хватался за голову.
— Трещать башка будет тогда, когда руки скрутят, а сейчас голова здоровая нужна нам, соображулистая. — Лаптев говорил и одновременно усиленно напрягал мозги: как поступить с золотом, где спрятать, чтобы быть вне подозрений? Потом замер, глубоко провалившись в думы. Никитин глядел на друга и не мог понять, то ли Степана охватило оцепенение, то ли решил передохнуть от рассуждений, а этого никак нельзя себе позволять. Необходимо было срочно, как можно скорее определиться, что же делать с золотом?! И вдруг у Лаптева загорелись глаза, он как проснулся от многолетнего сна и увидел мир, новый, светлый, радостный!
— Васька, забодай тебя комар! Есть выход!
— Чего придумал? — с надеждой воспринял Никитин восклицания Лаптева.
— Есть задумка! Да ещё какая! Век Ряженцев не разгадает!
— Не томи, и так грудь давит, — взмолился Василий.
— Берём твоё и моё золото и складываем вместе с Осиповых в один мешочек, заматываем накрепко и пойдём в гости в один из домов покойных.
У Никитина округлились глаза, они чуть было не вылезли наружу:
— Ты чего, не двинул умом, случаем?..
— Нет, не переживай, — рассмеялся Лаптев. — Сегодня последняя ночь для покойничков в доме, а завтра ж снесут их на кладбище. Сечёшь?
— И чего, при чём тут ночь пред похоронами?
— А при том, определим мы этот свёрток к Фоме или Никите, к кому в гости заявимся.
— Ты чего морочишь, чего несёшь?.. — продолжал удивляться Никитин, а больше пугаться рассуждениям товарища: «Нет, Степан точно умом двинул…»
— Я думал, ты смекалистее, — продолжал смеяться Лаптев, глядя на физиономию Василия и как тот крутил пальцем у своего виска.
— А то и несу, что вложим в гроб под бок покойнику ценности наши, и пущай вместе с ним предадут земельке сырой. Лучшего клада не сыскать! Теперь допёр?!
Никитин опешил, но тут сообразил и обрадовался:
— Ну, ты и штукарь! А когда всё уляжется, там и выкопаем.
— Конечно, Васька! Тёмной ночью в нужное время. Как, одобряешь?
— Спрашиваешь, хитрее и не выдумать, да у всех на виду!
— А кого подозревают, так тех и пущай щупают, — в довольной улыбке расплылся Лаптев.
— Так сметаем золотьё в кучку, и пошли, чего сидим, не в полночь же к Осиповым заявляться.
— Не суетись, вечер не поздний на дворе, а нам подготовить надобно и пожрать следует, ночь-то сидеть придётся пред гробом, вроде как соболезнуем, на самом деле присматривать, как бы кто не притронулся к свёртку да интерес не проявил.
— Согласен, тут глаз да глаз нужен, пока не закопают.
Над тем, к кому из усопших Осиповых податься, друзья долго не раздумывали, какая разница, коль результат один. Решили ночь провести у тела Никиты, коему и подсунуть в его последнюю «хатку» свой заветный свёрток…
Зашли в дом, сняли шапки. В комнате пред гробом сидела горем убитая Ксения, в соседней комнате спали двое изнывших за это время по отцу ребятишек. Из селян находились три человека, скорбно стоявшие и, видимо, собиравшиеся покинуть дом — пособолезновали, и будет. Так многие — заходили, посидели, постояли, повздыхали, перекинулись тихо словами и уходили.
Настала полночь. Никто уже не заходил, жители Олёкминска кто предались сну, кто впотьмах или свете лучины или свечи укладывался спать. Лаптев и Никитин, как уже знают читатели, имели свои намерения, а потому подошли ближе к гробу тогда, когда, кроме Ксении в избе и её спавших детей, никого не было.
Тишина. За окном лишь слышался заунывный ветер, временами доносился скрип калитки, оставленной настежь. С вечера налетевшие серые тучи сейчас принялись сбрасывать редкий снег, он позёмкой носился над землёй, цеплялся за ветки деревьев и кустарники, находил место в приямках и неровностях почвы.
Лаптев с Никитиным переглянулись: пора!
Лаптев наклонился к вдове, положил ей руку на плечо, та, не поворачивая голову, всхлипнула и продолжала сидеть, сгорбившись, словно взвалила на себядва куля с зерном. Он наклонился пред гробом так, чтобы заслонить то, что готов был сделать Никитин, и в то же время продемонстрировать разделение утраты, постигшей хозяйку дома. Никитин достал из-за пазухи вложенное в кожаный мешочек золото, приоткрыл край покрывала над покойным и сунул свёрток под бок Никите, смирно лежавшему холодным, безжизненным; глянул на Лаптева и вдову, свёрток подсунул дальше — под поясницу, ощутив при этом деревянную упругость и тяжесть трупа, отчего его передёрнуло. Поправил покрывало. Дело сделано.
Лаптев, продолжая держать руку на плече Ксении, тихо произнёс:
— Мы с Василием Никитиным посидим у вас, скрадём ночь, всё не одной горевать, — нарочито вздохнул: — Вот ведь как вышло, как же судьба людей выворачивает… Но держись, Ксения, не убивайся, слезами ничем не поможешь, не поднять Никиту, а изводить себя никак нельзя, детей на ноги поднимать следует…
Чуть приподняв голову, Ксения слабым голосом подала:
— Спасибо вам, Степан и Василий, хоть и не утешили, а всё одно спасибо, что люди добрые окружают.
Присев на лавке поодаль и прислонившись к стене, Лаптев и Никитин были готовы сидеть ночь напролёт, бороться со сном, а он и не донимал их до самого утра. Сидели сторожами, бдительно охраняя своё богатство, нажитое грешным путём.
Через полчаса пришли родственники — муж с женой, они тихо вошли, глянули, кто в доме, взяли табуретки и подсели к Ксении. На этот раз она мотнула головой, чтобы увидеть, кто пришёл, и навзрыд всхлипнула:
— Как жить-то, как жить теперь…
— Крепись, Ксения, крепись, — призывали присевшие, а сами и не знали, что сказать, чем утешить.
— Вы уж не оставляйте меня, пока смогу пообмогнуться…
— Да что ты, Ксения, об чём говоришь.
Родственники остались до утра, несли траур вместе с Ксенией.
С восходом солнца появились две соседки. Постояв минуту, обратились к Ксении:
— Ты б, милая, прилегла бы, сколь можно терзать себя, как за гробом-то пойдёшь, не дай Бог завалишься.
— И то правда, непременно отдохнуть надо, — поддержали родственники.
Они подхватили Ксению под руки и повели к постели. Ксения волочила ноги, руки висели плетью. Лаптев было привстал помочь, но женщины, что пришли утром, встряли:
— Сами справимся, не тревожься, вас мужиков и так работа ждёт, — и кивнули на гроб, дав понять: предстоит вынести его из дому, донести до кладбища и…
Так сидели оба друга до полудня, пока не пришло время выносить покойного из избы. Людей скопилось много, всяк хотел помочь в чём-либо.
Если Ксения шла за гробом самостоятельно, то пред могилой, в которую начали опускать гроб, она рухнула и застонала. Подбежавшие четверо мужиков подняли и на руках унесли подальше от последнего пристанища её мужа…
Поминки справляли почти всем селом, только в разных домах Осиповых, но вспоминали добрым словом обоих братьев. Понимая слабость одновременно овдовевших Ксении и Клавдии, еду готовили женщины в своих домах, а потом хором нанесли к столам, откуда ушли не своими ногами в последний путь Никита и Фома. Принесли и своё спиртное — при таком горе личное не жалко.
Мужчины выпили по три шкалика водки, женщины по одному, кто по два, а кто и просто пригубил, закусывали, но не засиживались. Не то время, здесь кураж неуместен, да и вдовы, вконец измотанные, еле держались, им бы предаться отдыху, но терпели и благодарили всех за помощь, что не оставили одних в таком горе…
Глава 31
Сказать, что зима на Олёкминск опустилась внезапно, то это не так. Природа — материальный мир Вселенной! Она сама определяет, когда менять времена года, и это подвластно только ей. Она незыблема и включает в себя множество звёзд и планет, Солнце, Луну и, конечно же, земной шар, представленный реками, воз