паньона взялись за работу. Спустились к речке, подтащили бутару, что старатели оттащили дальше от берега, установили её, затем уложили проточный лоток, головку его установили в речку, и вода стремительно направилась по желобу в бутару. Загодя в бутаре уложили бычью шкуру и плетёные трафареты. В ход пошли кайлы и лопаты. Напрягались дружно и на совесть, а как же, теперь этот труд окупит все потери, и не только! А во много раз превышающие утрату, которую Перваков обнаружил и сдал в кассу прииска.
Работали, не оглядываясь, а кого тут опасаться? Кругом на многие вёрсты не единой человеческой души, кроме двух щенков, остававшихся на страже посёлка. Зверь, в отдалении мимо проходящий, пролетающие птицы и сопки являлись самовидцами происходящего, но они были безмолвны.
Волокуши грузили, не особо насыпая породой, всё же тащить вдвоём, это не бригадой и не лошадью. Ссыпали в бутару, ворошили скребком пески, промывали. Промывочным лотком орудовал Лаптев, у него ловчее получался процесс доводки золота. И вот первая съёмка! Первая и удачная!
Как же не радоваться желанному успеху, а сколько их будет впереди, только бы не подвела погода. Отработав несколько подходов, на сегодня промывку закончили и промывочный прибор вернули на место — побаивались, а вдруг ни с того ни с чего вернётся Жуков. Может, забыл что. Как объяснить? Лаптев и Никитин и так рисковали, но были уверены, селянин на слово кремень, не вернётся, пока не устроит своё зимовье, не прорубит путики, на которых собирается ставить ловушки. На крайний случай Лаптев предусмотрел: если окажется Жуков свидетелем скрытой добычи золота, он не должен жить, устроить для него такую погибель, в которую поверит и сам чёрт.
Но последующие восемь дней Жуков не появлялся, его, как хранил Господь и, безусловно, спасало стремление осуществить задуманное. Лаптеву и Никитину было на руку, и они работали и ежедневно намывали золото, с восхищением ссыпая его в мешочки.
— Вот оно, родимое! Наше! — ликовали подельники.
На девятый день ударили сильные заморозки, в верховьях речек они всегда раньше приходят, хватают забереги, появилась шуга, руки коченели от воды, задул северный ветер, серые тучи бросали мелкий хлопьями снег, сначала редкий, потом густой и пушистый. Сопки надели белые шапки, и их они снимут только весной, а некоторые, что высокие, вначале лета. Покрылись снегом и видимые от посёлка утёсы.
— Всё, Васька, шабаш, довольно, убираем бутару, желоба, приводим всё к изначальному виду, и избу греть, — скомандовал Лаптев. — И так хорошо нарыли, даже с избытком.
— Избытка не бывает, — довольствовался Никитин.
— А ты, смотрю, жадный, избытка не бывает, всё одно во всём меру знать надобно.
— А как вывозить будем? Золотья-то солидно, а народ по весне появится.
— Очень дюже просто, прикопаем основательно далее от прииска, а как выдвигаться станем, так и заберём по пути.
— А если Жуков за нами увяжется, втроём зимовали, втроём вроде и возвращаться придётся, не поймёт начальство, если иначе поступим?
— Сообразить надо так, чтоб не увязался, тут ходов много имеется, а время как придумать, так впереди зима цельная.
На следующий день, прихватив с собой лопату, друзья оставили прииск. Прошли около двух вёрст, неся золото в котомке и ружья на плечах. Присмотрели наиболее подходящее место для тайника, в стороне от возможного пути, по которому могут проследовать путники, абсолютно неподходящее не только для езды верхом, но и пешим. Зарыли, притоптали, сверху накатили булыжник. Место приметное лишь двоим — Лаптеву и Никитину.
Вернувшись в посёлок, закатили пир горой — нажарили оленины, ели от пуза, пили чай и курили самосад, вели расклад дальнейшей жизни.
— Откроют кассу приёма золота, сдавать будем частями, так разумней, — заметил Лаптев.
— Третий год про эту кассу толкуют, а её всё нет и нет.
— Слыхал я вроде хозяева приисков Трубников и Рачковский намерены твёрдо кассу поставить, только где вот, в Олёкминске или на Маче? Важно, чтоб была, а она будет, знают купец с советником, у людей золото на руках имеется, прячут, чтоб сбыть пришлым купцам и разным скупщикам пушнины, а это им никак не в жилу, в свою казну тянуть желают.
— Дороже брать за золотник, видать, будут, а чем боле привлечёшь, на цену и давить будут.
— Что, Васька, с большими деньгами делать собираешься? — Лаптев блаженно затянулся и выпустил дым, отвалившись на нарах в удобную позу.
— Я-то? Были б деньги, а применение всегда имя найдётся.
— И всё же какие мысли в голове бродят?
— А возьму и флот на реке поставлю, закуплю лодки, каюки, а могу и корабль малой построить, найму гребцов, сейчас купцов залихорадило, так грузы начнут на прииски таскать, а тут и зарабатывай, только семечки пощёлкивай.
— И где ж, в Олёкминске?
— Нет, отсюда съезжать надо, а на Маче в самый раз, там и дом добрый срублю, а здешнюю халупу продам, на кой она мне, коль без предков остался.
— С дальним прицелом укладываешь, что ж, занятно, золотопромышленники Мачу начнут развивать, раз намерения от них пошли, народ всяк избы станет ставить. Дом, говоришь, срубишь, так и бабу в него приведёшь?
— А чего, и приведу, женюсь, привезу какую красавицу с верховьев Лены, пущай хозяйством ворошит.
— Нет, я с женитьбой повременю, моя невеста ещё не созрела, год-два, а потом поразмышляю.
— Чем же заниматься собираешься?
— Ты про флот заикнулся, а я о кабаке мозги ворочаю. Пока суть да дела, пока не появился предприимчивый человек с земли большой, так поспешать и самому заведение пивное для публики построить хочется, на Маче. Доход, думаю, не меньше, чем от твоего флота, куда более и круглый год. Ты мне бочки с пивом доставлять будешь из Жигалово или Качуга, а тару назад отвозить, а меж собой разберёмся. Как, одобряешь?
— Неуж в тебе хватка торговая проснулась? — рассмеялся Никитин.
— А она во мне завсегда имелась, просто воспрянула, завидев средства денежные. И дом в два этажа на Маче отгрохаю, во зависть олёкминских душить начнёт, как прознают! И не тянуть, в предстоящую весну и начать, чтоб за лето всё обустроить.
— Как же с прииском? В стороне оставаться глупо, здесь золотого запасу немерено.
— Стройка сама по себе, своим ходом пойдёт, наймём знающих в строительстве людей, а сами опять на Спасский, можем повторить, опыт имеется.
— Так можно, — согласился Никитин.
— Не можно, а нужно, пока золото прёт, хапать следует. Сколь его речка в себе прячет, не знаем, а то возьмёт и кончится, как на Александро-Николаевском и Иннокентьевском.
— На Хомолхо вряд ли кончится, жила такая, за век, наверное, не выкопаешь.
— Век не век, а годов несколько таскать будем по-тихому, наскребём на старость и остановимся, ремеслом вплотную займёмся, ты водным королём прославишься, а я купцом питейным, можа, и пивоварню свою открою. А гляну, и публичный дом устрою, а где вино и пиво, да лёгкие по натуре женщины рядом, тут мужики мимо не пройдут, потянутся! Успевай деньжата собирать! — Лаптев расхохотался.
— Ну и размах, Стёпка, куда метишь.
— А чего там шибко особого, принуждать никого не собираюсь, хошь, заходи, не хошь, мимо пройди, если народ пожелает, туда и пущай кидается. Я для падшихженщин, можно сказать, находкой окажусь, поспособствую им денег заработать, телом торговать начнут, с заработком окажутся, а я долю иметь буду. И им хорошо, и мне не внаклад.
— Это ж надо, не было на Руси этакого постыдного ремесла, а сталось.
— Сказывают, в прошлом веке, а то и два прошло, как иноземцы завезли забаву стыдную, с тех пор и вошло в города большие, а оттуда в глубинку потянулось.
— До чего ж дошли, телом торговать.
— От нищеты и от беды женщины падают, вот и выкручиваются, кто и как и чем может.
— Ты, Васька, первым клиентом у меня будешь, бесплатно услуги окажем, обслужим за мой счёт. — Лаптев снова расхохотался от пришедшего ему на ум предложения.
— Люди сказывали, такие дамы болезнью наградить могут, от которой ноги протянешь, — заметил Никитин.
— Это уж как повезёт, дорогой мой, — ухмыльнулся Лаптев.
— Нет уж, я как-нибудь сам по себе бабу найду.
— Кто знает, не зарекайся, от дарма и сладкого вряд ли кто отказывается. — Лаптев замолчал, а глянув в окошко, заметил: — Ого, засиделись мы с тобой, звёзды тухнуть скоро примутся, а мы всё балакаем. Пошли да ветру, заодно псам харчей дадим, да спать пора.
— Интересно, когда Жуков вернётся?
— Он мне что есть, что нету, всё одно шастать будет меж посёлком и зимовьем своим, ловушки проверяя. А потому половину зимы без него проведём, наше дело — топи печку да живот набивай, на хозяйство поглядывай, а тронуть его некому, кругом снега навалены, не подойти, не подъехать.
— Погоди, с весны отбою не будет, как прознают про закрома золотые, слух-то летит во все стороны.
— Там забота не наша, будет кому поглядывать.
Жуков появился в середине октября, обросший, как дед-Лесовик, но в бодром расположении духа. Пара молодых собак радостным лаем озвучили своё появление в посёлке и кинулись к своим собратьям играться. Жуков поинтересовался, как, чего, не появлялся ли кто? Лаптев и Никитин отвечали охотно, расспрашивали, соорудил ли землянку.
— А то как же, стоит приземистая, но родимая, — отвечал Жуков. — День-два вздохну и отправлюсь сызнова, год на шишку урожайный, соболя следов много, лису пару раз встречал, мышкует рыжая, да зайцев, как кур, ощипывает, есть что в тайге брать, ловушек, правда, маловато. Но ничего, руки есть, приложу умение, добавлю. А вы то собираетесь промышлять, аль всё так животом кверху и проведёте зиму?
— Нет, ноне перекур взяли, наша пушнина впереди, приплода ждёт, — ухмыльнулся Лаптев. — На следующий сезон, если останемся в зиму, так и ловлей займёмся.
— Ещё эту зиму не отночевали, а уже на следующую замахнулись, — удивился Жуков.
— А нам, холостым неженатым, дома сидеть не престало, жён нет, детво