рая половина августа стояла нежаркая, безветренная. Листья берёз и осин побледнели, утратили свою былую зелень, иные выглядели пожелтевшими, что предвещало приближение осени. Брусничник, сплошь усыпанный недозревшей ягодой, манит и привлекает, сейчас она с одной стороны розовая, светло-красная, с другой — белая. В сентябре ягода станет тёмно-розовая, вишнёвая, с гроздьями на зелёных веточках. Грибы, где поеденные грызунами, где червями, поглядывали из-под деревьев, меж кустарниками, лишь мухоморы стояли нетронутыми и раскрашивали полянки своими красными с белыми веснушками шляпками. Случалось видеть медвежьи испражнения, по коим легко было определить, чем питается хозяин тайги и что рацион у него богатый, а это хорошее подспорье — залечь в берлогу с нагулянным жиром. Однако самих лохматых особей не встречали, те сами, учуяв издали человека, загодя уходили прочь.
Возле речки Бугарихты, до её устья оставалась одна верста, путников привлёк шалаш. Спешились. Заглянули внутрь, людей нет, но то, что лесное укрытие обжито, сомнений не вызывало. Устроены из веток и кусков оленьих шкур два спальных места, лежали вещи, котелок, деревянные ложки, соль, мешочки с зерном и сухари подвешены от мышиных напастей.
— И чьи же души здесь поселились? — промолвил Никитин.
— Либо поисковики какого-либо золотопромышленника, либо одиночки-старатели, больше некому, — рассудил Лаптев.
— И на то и на другое похоже. Где ж сами?
— Полагаю, недалече. На первый взгляд для поисковиков манатки выглядят по-нищенски, склоняюсь, подпольные старатели, в приисковой речке моют, а здесь недалече табор устроили, от глаз посторонних. Постараемся скрасть тихо, не выдать себя, а познать незнакомцев надобно наперёд нам, чем они нас обнаружат. — Лаптев огляделся. — Давай-ка, Васька, в лощину коней отведём, травку пощиплют, и сами перекусим, а там спустя время какое к шалашу вертанёмся, осмотримся.
Подельники тихо и неспешно ели, костёр не разводили, иначе привлекут дымом. В лощине бил небольшой ключ, он махоньким ручейком сбегал в сторону речки и наверняка дополнял её своим мизерным, но всё же стабильным дебитом, так что утолить жажду было чем. Чистая как слеза вода, холодная до ломоты в зубах. Перед заходом солнца посвежело, и друзья, облачившись в тёплую одежду, продолжали ждать. Прикинув, что кто бы то ни проживал в шалаше, появятся к заходу солнца, в это время и в самый раз приблизиться к таёжной стоянке.
Небесное светило коснулось горизонта, и компаньоны, проверив, надёжно ли привязаны лошади, двинулись в сторону шалаша. При приближении услышали голоса. Разговаривали два человека вполголоса, говор слышался возбуждённый. Подкрались ещё ближе, так и есть — двое. Один высокого роста, здоровяк зрелого возраста мужчина, второй моложе, худощавый и ниже напарника, оба обросшие, в изрядно поношенной одежде, сбросили с себя мешки и тут же присели у шалаша. Сделали самокрутки, закурили.
— Повезло нам, Харитон, какой день подряд удачливый, словно картошку из лунок, самородки вытаскиваем! — сказал худощавый, он сидел спиной к притаившимся Лаптеву и Никитину.
Второй, названный Харитоном, сделав несколько затяжек и выпустив дым, ответил:
— Только б с приисков никто не наведался, а как намоем сполна и двинем отседова, до сентября управиться б, там заморозки пойдут, ночевать худо станет, остудиться можем, а нам телепать и телепать до дому. А у костра обогреваться — себя обнаружим, мал-мала кашу варим и чай кипятим и то ладно, до хат вернёмся, там уж и отъедимся.
— Если с такой прибылью, как в последний десяток дней, так и раньше прекратить мытьё можно.
— Можно, Емельян, и раньше, коли пришло золото, тут жадность проявлять не будем, вовремя уйти, а на следующий год уже знаем, где ямки богатые, все наши будут, под голик подметём.
— Шурин мой, Петро Щербаков, рассказывал, бывал он с братом в этих местах года четыре назад, по Хомолхо старались, золото есть, но приисковые выгнали, золото и лотки забрали, ладно, что отпустили, а то б как Жидкова Ваську калекой сделали, то полицейские были.
— Ноне вроде от властей нет никого, они в Олёкминске и на Маче.
— А нам повезло, напали на жилу золотую.
— Это да, супротив не сказать, подфартило. — Харитон поднялся и притушил свою самокрутку. — Довольно, подымили, усталь немного сбросили, намыв сложим, пожрать да на сон грядущий, завтра пред зорькой вставать.
Емельян бросил курить и тоже поднялся. Вдвоём извлекли из котомки небольшой наполненный мешочек и направились с ним к пню, что одиноко стоял поодаль от шалаша. Отвалили толстый кусок дерна, чуток подрыли землю под толстым корнем и извлекли кожаный мешочек размером с фут по ширине и в два фута в длину. Судя, как подняли — содержимое увесистое.
— Вот те на! — прошептал с восторгом Лаптев. — Гребут мужички не хуже нашего. Прибрасываю на глазок, так больше десятка фунтов потянет.
— Не нашенские, заезжие, — вглядевшись в лица, определил Никитин.
— Ага, чужие копатели.
— Поглядеть бы, где их закопушки? Судя по мешочку, гнездо нашли богатое, прямо клад открыли, нам самим почистить не помешает.
— И почистим, Васька, этим уж непременно займёмся, как дух из них выпустим. А найти их работу будет не сложно, наверняка малой бутарой моют в Хомолхинке, в кустах инструменты прячут.
— Думаешь сразу положить или словом перекинуться?
— В живых оставлять резона нет. Где появятся, так пальцами в нашу сторону укажут, языком по пьянке взболтнут, к тому ж люди не местные, искать никто не кинется, нам спокойней будет. Сколь таких бродит по речкам, друг дружку не знаючи.
— Так и давай сразу стрельнём, а то смеркается.
— Для начала одного положим, бугая, с этим без ружья нам не совладать.
Тем временем Харитон и Емельян, сложив своё богатство в тайник, привели у пня землю в порядок и прикрыли пластом дерна. Вернулись к шалашу, развели небольшой костёр из сухих веток, принялись подогревать с утра сваренную кашу, и она быстро подоспела, будучи голодными, немедля взялись за ложки. Ели обжигаясь, хотелось быстро насытиться и предаться отдыху.
— Бери, Васька, на мушку худого, но не пали, а я завалю бугая, а там по ходу рассудим.
Грянул внезапный выстрел, Герасим с ложкой в руках замер, не донёс кашу до рта и замертво завалился на землю, пуля прошла меж лопаток. Емельян же вскочил и к ружью, взвёл курок и направил ствол в сторону появившихся из зарослей незнакомцев.
— Не глупи, оставь ружьишко! — бросил Лаптев. — А не то рядом ляжешь.
Емельян, понимая, что одним выстрелом он не свалит сразу двоих злобных бандитов, сокрушённо опустил ружьё и смотрел на обездвиженное тело Герасима.
— Понимаю, жалко напарника, но так судьба распорядилась. — Лаптев подошёл к Емельяну и забрал у него оружие. — Дай сюда, кто знает, пальнёшь сдуру.
— Что ж творите, человека сгубили… — через трясущиеся губы промямлил Емельян.
— Ну, не мы, так он бы нас сгубил, так что кто успел, тот и съел. Мы тут давеча с другом с вами в прятки играли, да слух донёсся, золото копаете, так покажешь ямки золотоносные, отпустим, а нет, так извини, рядом с твоим Герасимом положим, а что вы, где мыли и намыли, мы и без твоей помощи отыщем.
— Изверги, нелюди… До чужого рвёте, золото оно не сыплется с небес, чрез горб достаётся, — зло сверкнул очами Емельян. — Человечья кровь не овечья, обернётся вам, попомните слово моё.
— Ты глазами-то не больно постреливай, не в тех санях сидишь, чтоб покрикивать. Пока не смерклось, укажи нам ямки золотоносные.
Емельян опустил руки.
— Если убить собираетесь, так сразу, не терзайте душу…
— Поглядим, можа, сгодишься на что, — с неопределённостью ответил Лаптев.
Предположения Лаптева подтвердились. Прошли до устья Бугарихты, а там ещё с половину версты на левом берегу Хомолхо и указал Емельян приямки с золотыми наносами. В четверти версты на склоне сопки в зарослях припрятаны промывочный лоток и примитивная бутара, мотыга и лопата.
Такую бутару, что показал Емельян, Лаптев с Никитиным видели впервые. Собрана из жердей, одинаковых по толщине и длиной в косую сажень, днище и невысокие борта накрепко скреплены гибкими прутьями, была лёгкой для переноски, не то что изготовленные из тёса. На дно бутары укладывали полосы шкуры крупного рогатого скота, а на неё клали сетку, плетённую из толстых стеблей от веток деревьев. Бутара была схожая с приисковой, только отличалась размером.
— Однако умельцы, — удивился Лаптев, разглядывая простецкое изделие.
— Тут пески и мыли, — сдавленным голосом произнёс Емельян.
— Ладно, бери лопату, и пошли к шалашу, — распорядился Никитин.
— А лопата-то на кой?
— Не оставлять же Герасима на земле сырой, а то ещё простудится, — усмехнулся Лаптев. — Закопать следует его, мил человек, определить ему хату с постоянным жительством.
Емельян молча взял в руки припрятанную лопату, и втроём направились обратно.
Костёр у шалаша догорел, Лаптев разворошил пепел, положил на горячие угли сухих веток, сверху бросил крупнее палок, склонился над очагом и подул, огонь возродился и охватил пламенем дрова. Установив на таган котелок с водой, обратился к Емельяну:
— Ты давай копай могилу, не квасить же нам до утра покойника.
Отойдя несколько метров, Емельян, найдя подходящее место, сплюнул в обе ладони, потёр их, цепко хватил руками черенок лопаты, глянул в небеса и что-то прошептал. Земля подавалась легко, песок с суглинком и без камней. Яма глубиной в маховую сажень была готова довольно-таки быстро, Емельян спешил до темноты погрести мёртвого товарища, не подозревая, что эта могила окажется для двоих. Наконец закончив рытьё, смахнул со лба пот и произнёс:
— Готово… Помогите выбраться.
— Погоди, поднесём тело, а ты примешь, потом и поможем подняться, — отозвался Лаптев.
Лаптев и Никитин отложили чаепитие, подкинули дров в костёр и направились к покойному Герасиму.
— Давай, Василий, хватаем бедолагу и по