Перебирая бумаги, она наткнулась на забытые письма былого флирта.
Каким странным чувством отдавало от этих красиво нанесенных тушью знаков! Она перечитывала пламенные строки юных гвардейцев с таким чувством, как будто они были адресованы к какому-нибудь постороннему лицу. Лишь изредка ее охватывало наплывом воспоминаний и яркий румянец показывался на ее щеках.
Письма за письмами прочитывались ею и в ее воображении воскрешались забытые увлечения, таинственные свидания и резкие немотивированные разрывы недавних еще отношений.
Какая огромная разница была между теми пошлыми, хотя и завлекательными, флиртами и тем серьезным чувством, которое она питала к барону.
Но женщины так трудно расстаются с памятниками — даже опостылых увлечений, если только, в минуты досады на автора писем, не разорвут их в горячую минуту.
Хризанта бережно сложила письма в лакированную шкатулочку внутри письменного стола. Она подобрала их по авторам и старалась восстановить хронологический порядок. С досадой она заметила, что на большинстве писем не было чисел.
Но вот она наткнулась на письмо, которое ее привело в серьезное недоумение. Конверт не был разорван, а на нем стояло ее имя с заметкой, что оно срочное. Дрожащей рукой она распечатала конверта. Но чем дальше она читала красиво выведенные японские знаки, тем больше она приходила в недоумение. Она ломала себе голову, чтобы восстановить в своей памяти происхождение этого письма.
Тщетно. Анонимное письмо не носило признака числа или месяца. Фразы намекали на грядущие события, предостерегая принцессу от европейских интриг. Эти строки обращались к ее патриотизму, желая зажечь в ней огонь ненависти к заклятым врагам желтой расы — немцам.
Хризанта легко поняла, кого в данном случае подразумевали под названием «немцев».
Непоблекшая тушь, свежая рисовая бумага указывали на недавнее, может быть, вчерашнее происхождение письма.
— Но кто мне мог положить письмо в столик? — думала принцесса. — Никто, как мусме.
Эта мысль значительно озадачила ее.
— Неужели и тут, в собственном доме, я окружена шпионами?
Но решимость написать барону не покидала ее. Избрав очень миниатюрный листок лиловой бумаги с хризантемой вместо монограммы, принцесса писала:
«Дорогой барон!
Я знаю, что Вы в Нагасаки; мы оба окружены массой шпионов. Против Вас целая секта душителей, ожидающих случая заманить Вас в западню. Будьте осторожны. Ваша жизнь мне дороже моей собственной и для меня поберегите себя. Знайте, что я позаботилась об охране; в Нагасаки прибудут лица, задача которых быть Вашими телохранителями. Их лозунг — слово «Хризанта». Верь им, они наши друзья. Быть может, вскоре мы увидимся с тобой, но покуда что имей терпение.
Твоя Хризанта».
Принцесса сложила письмо в продолговатый лиловый конверт, на котором также красовалась хризантема.
Почти автоматично принцесса спрятала письмо за пазуху, не отдавая себе отчета в тех способах, какими ей удастся доставить его по назначению.
Хризанта еще пребывала в раздумье, когда шум подъезжающего экипажа ее вернул к действительности.
Она ударила в ладоши и немедленно прибежали две маленькие мусме и бросились с глубокими поклонами на роскошную голубую циновку.
— Узнайте сейчас, кто к нам приехал.
— Дзук-Чей, — доложили через несколько минут прибежавшие мусме.
— Пошлите мне Резалию, — приказала принцесса.
Резалия принадлежала также к мусме.
Ей было, однако, уже тринадцать лет и она, на правах старшей, руководила этой маленькой бригадой прислужниц. Кроме того, Хри-занта давала ей, как своей доверенной, разные интимные поручения, и в былом флирте принцессы Резалия принимала деятельное участие.
Резалия поспешила на зов.
— Послушайте, Резалия, я сейчас напишу маленькую записку, и вы ее отдайте Дзук-Чею, но только незаметно, чтобы никто — и даже папа — ничего об этом не знал. Дзук-Чей, наверно, пришел к отцу, который вчера посылал за ним, желая узнать подробности тайного парламентского заседания. Вы меня понимаете, я вам даю тайное поручение, — сказала Хризанта, подчеркнув слово «тайное».
Резалия в знак того, что поняла приказание принцессы, распростерлась на полу.
— Встаньте и помогите мне одеться.
Утренний туалет японки незатейлив: кимоно представляет собой нечто вроде капота-ампир с той лишь разницей, что японки поверх кимоно носят особого рода кушаки, прозванные европейцами дамскими седлами.
Вскоре туалет Хризанты вплоть до прически был приведен в порядок.
Она села за письменный стол и принялась писать.
Едва Хризанта успела дать Резалии письмо для Дзук-Чея, как в комнату принцессы вошла мать. Приласкав дочь, она заговорила:
— Что с тобой, Хризанта? Откройся мне… Я тебя пойму лучше других. Я сама любила и страдала.
Хризанта не отвечала.
— Доверься мне… Ты молчишь? Хорошо, я открою тебе страшную тайну.
Мароу прослезилась.
— Я не любила Коматсу и вышла замуж просто по приказанию отца. Но мне суждено было полюбить… Я встретилась с человеком, который зажег огонь в моей груди. То был магараджа. Его жгучие черные глаза и непреклонная воля подчинили меня всецело. Я стала игрушкой в его руках. Я была молода и хороша… О, я не раскаиваюсь: минуты счастья, которыми он меня подарил, уносили меня в неземной мир. В эти минуты я расставалась с самой собой… Мне так хотелось умереть в эти минуты, чтобы избежать пробуждения. Но действительность меня возвращала к печальной необходимости помнить о существовании мужа, моего господина… Я все время проводила в ожидании нового свидания с дорогим магараджей. Время разлуки мне казалось вечностью и я черпала силу для жизни в мечтах о новой встрече.
Мароу воодушевилась. Глаза ее блистали неземной радостью, и она от времени до времени крепко прижимала к себе свою дочь.
— Не прошло и года после первого свидания, как родилась ты. Твое сходство с магараджей заставило меня посвятить себя всецело тебе.
Хризанта бросилась к ней на шею.
— Мама, как я рада, что ты любила. Я так счастлива, что мое предположение оправдалось. Я всегда любила магараджу, как отца, да и он меня прежде любил…
Хризанта спохватилась и замолчала.
— Доскажи свою мысль. Я затем и пришла к тебе, чтобы объясниться с тобой.
— Любит ли тебя магараджа?
— О, да. Но он мужчина и не может понять женского сердца У него на первом плане твое блестящее положение в обществе. Потому-то парижский скандал так на него подействовал. Теперь он носится с мыслью восстановись твое положение, выдав тебя замуж.
Хризанта с ужасом взглянула на мать.
— Успокойся, дитя мое! Я понимаю, что ты любишь барона. Повторяю, я понимаю тебя, и поверь, что я на твоей стороне.
Хризанта обняла свою мать.
— Как же быть? Отец затевает что-то против барона. Его хотят убить. Помоги же мне спасти его.
Мароу в ужасе встала.
— Как?! Они хотят убить твоего возлюбленного? Это им не удастся. Я на коленях буду просить моего магараджу спасти барона.
— Что ты, что ты! Ты меня погубишь. Ты сама говорила о характере отца. Его трудно разубедить. Надо действовать — и я действую.
Мароу вопросительно взглянула на Хризанту.
— Не спрашивай меня… Но я нашла путь к его спасению. Прошу только, помоги мне…
— Можешь на меня рассчитывать, дорогая! Я тебя не выдам. Твое счастье мне дороже всего на свете.
— Внизу сидит Дзук-Чей! Постарайся его задержать, уведи его в парк. Я сейчас оденусь и выйду. Только торопись, он может уйти.
Мать повиновалась и поспешила исполнить поручение дочери.
LIX. В чайном домике
Барон спал крепким сном. Усталость вместе с вином, которое он выпил за завтраком, возымели свое действие.
Было около 8 часов вечера, когда друзья постучались в его номер.
В первый момент барон в ужасе вскочил и присел на кровати, не понимая, где он находится. Оглянувшись, он сразу припомнил, что за ним пришли.
— Мы так и знали, дорогой Эдмунд, что ты проспишь. Живо, живо, вставай, поторопись, тебя ждет не служба, а удовольствие! — сострил консул.
Виконт Дарьяр и капитан Дюшар были в задорно-веселом настроении духа.
— Ого, у вас тут целый арсенал всяких орудий, — заметил Дю-шар.
Он занялся рассматриванием индийских кннжалов и десятизарядным браунингом.
Не прошло и десяти минут, как вся компания уже сидела в роскошной коляске, запряженной а-ля Дюмон и неслась по направлению к Оссувскому парку, где, как известно, находились веселые чайные домики, всегда привлекавшие внимание иностранцев.
— Я покажу вам удивительную красавицу, — говорил Дюшар.
— Где?
— В «Цветочном садике».
Они миновали уже священные сосны Оссувского храма.
— Приехали! — сказал консул, соскочив с коляски.
За ним последовали барон, капитан и виконт.
Они подошли к низенькому одноэтажному зданию, навес которого держался на колоннах, напоминавших помпеянский стиль.
Три старушки-японки в причудливых золотистых кимоно встретили их на пороге и отвесили низкий поклон.
Консул сказал им что-то на японском языке.
Старушки поспешили открыть двустворчатую дверь, ведущую в громадную залу с полированным мозаичным полом.
К нашим гостям тотчас подбежали маленькие мусме и попросили шляпы и трости. Затем старушки взяли за руку барона и подвели к маленькой эстраде, находившейся в глубине залы.
На возвышении чинно сидели в ряд двенадцать разряженных японок в самых разнородных прическах.
Барон с недоумением взглянул на капитана Дюшара и фон-Лауница.
— В чем дело? Что вас так удивляет? — рассмеялся Дарьяр.
Барон, устыдившись своей скромности, взглянул на ряд молодых лиц.
Вдруг он сделал шаг назад, побледнел и, как бы ища помощи, схватил руку фон-Лауница.
— Что с тобой? — участливо спросил консул.
Но барон вперил свой взгляд в одну точку. Он пристально смотрел в лицо японке со жгучими черными глазами, прямо и открыто отвечавшей на его взгляд.