— Прикажете подождать ответа?
— Пусть подождут, я сейчас занят немного.
Метрдотель ушел.
Едва закрылась дверь, как барон поспешно открыл письмо и прочел:
«Мой дорогой, ненаглядный!
Нас постигло великое несчастье. Я в руках посла и, как в тюрьме, нахожусь под надзором надсмотрщиков. Посол был так добр, что разрешил мне свидание с тобой. Но он меня не выпускает и, если ты хочешь видеть меня, приходи скорее, скорее, покуда меня еще не отправили в Японию.
Тебя обнимает и целует улыбающаяся сквозь слезы в чаянии видеть тебя вся твоя Хризанта».
Письмо выпало из его рук. Голова барона закружилась. Он ухватился за спинку кресла, чтобы не упасть.
— Боже праведный! — воскликнул он. — Что мы им сделали? За что нас так терзают!
Барон зашагал по комнате, поминутно прислушиваясь и не зная, на что решиться.
Появление Канецкого несколько успокоило его.
— Друг мой Эдмунд! — воскликнул тот. — Какие мерзавцы эти японцы, Эдмунд, душа моя!
И бросился обнимать барона.
— Сядь, успокойся, не кричи, а то тут стены-то не толстые, все слышно. Лучше прочитай письмо Хризанты!
Канецкий принялся читать.
— Вот как! — рассвирепел Канецкий, пробежав письмо. — Тебя хотят заманить…
— Я и сам не знаю, пойти или нет?
— Пожалуй можно пойти, например, со мною… Но только надо, подобно индейцам, вооружиться с ног до головы. Да и то еще, того смотри, из-за портьеры предательски подстрелят.
— Я и сам думаю, что нам придется принять меры предосторожности. Во всяком случае, следует обождать возвращения начальника сыскной полиции. Надо с ним посоветоваться.
— Куда же он поехал?
— На следствие.
— Ну, знаешь, друг мой, ты на полицию тоже не особенно-то полагайся. Я бы на твоем месте обратился к содействию печати. Стоит «Фигаро», «Petit Journal», «Gil Bias» обрушиться на префекта или министра внутренних дел, чтобы этих японских разбойников немедленно разыскали.
Барон призадумался.
— Пожалуй, ты прав, дорогой мой друг, — сказал барон, глядя на Канецкого, — но как же быть? Пойти-то надо!
— Пойти мы пойдем, я не боюсь этого, только надо захватить пару браунингов да несколько кинжалов. По пути я зайду в клуб журналистов и там расскажу про инцидент.
— Да ведь это невозможно, тогда моя фамилия и имя Хризанты станут притчей во языцех.
— Милый мой, — рассмеялся Канецкий, — ваш роман вот уже второй день не сходит со столбцов печати. Ко мне домой приходили даже за твоим портретом и спрашивали, как бы достать карточку принцессы.
Барон изумился.
— Печальная известность! Но что делать! Остановиться на полпути уже нет возможности.
— До свиданья! Через два часа буду обратно.
Барон, проводив друга до дверей, вернулся к письменному столу и внимательно стал разглядывать письмо и конверт Хризанты.
Посольская бумага и конверт со штемпелем навели его на мысль о том, что она писала с ведома, а может быть, под диктовку посла или под угрозой.
Между тем вернулся начальник сыскной полиции.
— Господин барон, могу вам сообщить, что кучер вашей кареты скрылся из Парижа, а швейцар отеля и пресловутый Андре сейчас подвергнутся допросу.
Барон что-то хотел возразить, но г. Легрен, не дожидая ответа, продолжал:
— Pardon, еще одно слово. Вы сейчас получили письмо от принцессы и вас приглашают туда, но вы не ходите.
— Почему?
— Перешагнув порог посольского дома, вы лишитесь защиты французских законов, так как вы тогда уже будете находиться на японской территории, а не во Франции. Ведь вам известно, что все посольства и даже консульства в этом отношении пользуются исключительными правами экстерриториальности. Случись с вами какое-нибудь несчастье, и мы не в силах были бы проникнуть в здание посольства, не вызывая casus belli.
— Это мне известно. Но как же, по вашему, поступить?
— Караулить снаружи. Там, на Avenue Margeau, находятся меблированные комнаты мадам Арневиль. Посадите туда кого-нибудь, пусть по очереди караулят.
— Неужели же французское правительство наглые проделки шпионов оставит без внимания? — воскликнул барон, негодуя.
— Я ничего не могу вам сказать. Обратитесь к префекту.
— A propos! У меня к вам просьба. Пожалуйста, допросите свидетелей внизу, в конторе, а не у меня в номере.
Уходя, г. Легрен столкнулся с метрдотелем.
— Ждут ответа на письмо.
— Передайте, что ответ я пришлю, — ответил барон.
Прошло еще добрых полчаса, пока вернулся Канецкий.
Барон принялся молча наблюдать за тем, как Канецкий терпеливо перерезал бечевки пакетов и доставал револьверы, патроны и тонкую стальную сетку, нечто вроде мелкой кольчуги.
— Так как же? Идем или не идем? — спросил Канецкий.
— Придется пойти, хотя начальник полиции меня убеждал принять выжидательное положение.
— Брось. Я сейчас был в клубе журналистов. Там сотрудники кончали утренний репортаж. Все им рассказал и добавил, что в пять часов вечера барон со своим другом пойдут в атаку посольства. Каково!
Канецкий громко расхохотался.
— Да ведь это вызовет целый скандал в Париже, около посольства соберется миллион людей, tout Paris![1]
— А ты как же думал? Я не без цели распространил о нашем намерении. Это прекрасная охрана, — возразил Канецкий. — А кстати, нам завтракать пора, поедем!
Канецкий заказал у Пайяра прекрасный завтрак.
Друзья были в радужном настроении.
У них созрел план смелый и решительный.
В душе барона было много отваги, едва сдерживаемой критикой разума.
Под влиянием Канецкого он был способен на рискованные предприятия.
— Как хочешь, а мы с тобой раздавим за здоровье будущей четы склянку редерера, — сказал Канецкий, нажав электрическую кнопку звонка.
— Принесите редерера, да льда побольше, — распорядился Канец-кий, увидав лакея.
На столе появилась роскошная серебряная ваза с бутылкой, покрытой салфеткой.
Канецкий сам налил плоские хрустальные вазочки и, чокнувшись с бароном, запел цыганский мотив:
Прочь мрачные думы, тревоги, печали Долой вы из сердца, долой!
Пусть будет светло там, как в этом кристалле Янтарная влага с веселой игрой…
Канецкий, выпив бокал, подошел к барону и поцеловал его.
— Ты, конечно, не понял песни. Ну, вот, я тебе переведу смысл ее. — И Канецкий принялся с пятого в десятое переводить слова цыганского напева.
Барон помолчал, его мысли витали где-то далеко.
— Пора по домам. Наше оружие в отеле, — как бы спохватившись, сказал барон.
Заплатив по счету, друзья вышли из ресторана.
Была нанята карета, в которой они направились к отелю «Континенталь».
Ямато неустанно следил за всяким движением барона.
Вокруг отеля и около ресторана Пайяра сновали ставленники этого японского шпиона.
Номер, который раньше занимал барон, был перерыт. Ямато на-дееяся найти там какие-нибудь отрывки корреспонденции барона, из которой было бы возможно сделать более или менее вероятное заключение о намерениях этого ненавистного ему человека.
Ямато ненавидел европейцев, всей душой сочувствовал панмонголистической пропаганде и во всяком белом видел врага своего отечества.
По выходе друзей из ресторана, Ямато выбежал из соседнего кафе и помчался вслед за ними другой карете.
XXXIV. Отчаяние Хризанты
Хризанта находилась в комнате, предназначенной в обыкновенное время для почетных гостей посольства.
Она сначала очень плакала, убивалась.
К ней подослали старуху, жену камердинера, отчасти для услуг, а вернее, чтобы немного развлечь и утешить принцессу.
С часа на час принцесса с нетерпением ожидала ответа та письмо. Но его не было.
Вдруг в коридоре послышались тяжеловесные шаги старика-камер-динера.
— Это к нам, — крикнула добродушная старушка, — это мой Жан несет, верно, письмо.
Старуха приотворила дверь.
— Ваше высочество, — сказал старик, — никакого ответа нет, а барон приказали сказать, что сами его пошлют.
— Удивительно! — воскликнула Хризанта, и на глазах ее показались слезы.
Но старуха принялась ее успокаивать.
— Вот, принцесса, вы говорили, что он убит, убит непременно, а вот оказывается, благодаря Богу, жив-живехонек и поклон шлет.
Принцесса улыбнулась сквозь слезы.
— Так, по-вашему, все обстоит благополучно? — наивно спросила Хризанта.
— Все устроится, дорогая моя красавица, и барон еще женится па вас и пировать вместе будем. Вы не плачьте, — добавила старушка, — я сейчас приду.
Принцесса осталась одна.
— Почему не пришел барон и ничего не написал? О, это не к добру, — размышляла принцесса. — Он ничего не делает необдуманно, видно, он не доверяет нашему послу.
Хризанта задумалась.
— А что, если и вправду они через мое посредство только хотели заманить барона сюда? Тут ничего нет невозможного. Этот Ямато, как оказывается, такой негодяй. Он на все способен.
Хризанта вздрогнула.
— Насколько я помню, Ямато что-то шепнул послу перед тем, как он предложил написать письмо барону. Да, да, это верно. Чего доброго, они действительно заманили барона, быть может, его убили, а я тут сижу и ничего не знаю. Ужасно, ужасно…
Хризанта снова разрыдалась.
Однако усталость взяла свое и она тихо уснула.
Через полчаса Хризанта проснулась.
Ей не спалось.
Подойдя к окну, она бросила грустный взгляд на авеню Марсо, по которому двигалась пестрая толпа.
— Вы проснулись! — воскликнула старуха, заглянув к Хризанте. — Я так и думала. Ну, как вы спали, дорогая?
— Плохо.
— Почему?
— Я видела скверный сон!
— Вам бы следовало помолиться о душе вашего брата, — сказала задумчиво старушка. — Со мной был такой случай. Умер дядя в Провансе, а я узнала об этом поздно и не отслужила панихиды. Вот он и явился ко мне, сердитый, и долго бранил. Даже прибить хотел… Я, как проснулась и вспомнила, что ведь, экая я грешница, не помолилась о нем. Сейчас же, милая, побежала в Notre Dame de Paris. С тех пор прошло много лет… да как сказать?.. лет двадцать, если не больше; а дядя больше не снится.