Меган пока еще не встала в очередь на выход, хотя, без сомнения, это лишь вопрос времени, когда она осознает, насколько талантлива и как впустую это расходует. В общем, она разузнала, что, хотя на дело Роба Маккалока не был еще назначен служащий или юрист, были кое-какие записи, немного раскрывающие историю событий, которые она могла мне прислать. История эта оказалась весьма закрученной. Я уже подозревал, что это дело было одним из тех, что какое-то время томится внутри прокуратуры, после чего они все-таки решают поручить его независимым адвокатам, – так все и оказалось. Оно уже кочевало от одного штатного адвоката прокуратуры к другому на протяжении двух предварительных слушаний, и обвиняемого до сих пор так и не призвали к ответу (не попросили сказать, признает он или отрицает вину). Полагаю, прокуратура надеялась, что проблема с доказательствами каким-то образом рассеется и им удастся выдавить признание из вроде бы виновного подсудимого. Но после осознали, насколько проблемным является дело, и поспешили сплавить его независимому адвокату, простофиле, который, накинув забрало, ринется в безнадежный бой, бумажному капитану, чтобы тот пошел на дно вместе с этим пробитым, обреченным кораблем.
Что же с этим делом было не так? Чтобы доказать виновность в умышленном причинении тяжких телесных повреждений, обвинению нужны три составляющие. Во-первых, нужно доказать, что обвиняемый противоправно (то есть не из самообороны) напал на потерпевшего. Во-вторых, доказать, что обвиняемый действительно причинил тяжкие телесные повреждения – то есть, как это объясняется присяжным, «очень серьезные повреждения». В-третьих, нужно доказать, что обвиняемый действительно намеревался причинить тяжкие повреждения. Что он, скажем, не ударил, намереваясь причинить легкие повреждения, например, синяк под глазом, и лишь случайно размозжил жертве челюсть. И чтобы все это доказать, нужно два типа доказательств.
Во-первых, нужны доказательства того, что обвиняемый напал на потерпевшего. Как правило, в роли таких доказательств выступают показания потерпевшего, однако вместо них или в дополнение к ним могут быть также приложены показания других свидетелей либо же записи камер видеонаблюдения. В данном случае Эми была единственным свидетелем нападения – таксист пропал с концами, когда приехала «Скорая». Во-вторых, нужно медицинское заключение врача с перечислением нанесенных травм.
В результате нападения Эми получила множественные травмы: перелом левого запястья, перелом глазницы, сломанная челюсть, многочисленные гематомы и ссадины, полученные, когда ее тащили по асфальту. И она рассказала о случившемся полиции. Но я знаю все это – а также детали нападения и истории Эми, изложенные в начале данной главы, – только потому, что такая информация была указана в предоставленной мне сводке MG5. С этим документом мы уже сталкивались ранее – он составляется полицией и (в теории) содержит краткое описание всех имеющихся доказательств. Проблема была в том, что доказательства сами по себе – якобы написанное Эми заявление и медицинское заключение из больницы – в предоставленных мне материалах отсутствовали. Что ж, отсутствие доказательств в предоставленных документах – дело довольно привычное. Зачастую они находятся на одном из компьютеров прокуратуры, и их просто забыли прикрепить к делу. В других случаях они все еще у полиции, которая, после соответствующих напоминаний, направляет их в прокуратуру, чтобы та передала их барристеру. Вместе с тем записи штатных адвокатов прокуратуры о предыдущих слушаниях дали понять, что в данном случае доказательства попросту… куда-то пропали. Они так никогда и не были представлены стороне защиты. Они так и не попали в прокуратуру. И Королевский суд, а точнее, два судьи Королевского суда дважды предоставляли дополнительное время для предоставления этих доказательств стороне защиты. Дважды назначались слушания для призыва Роба к ответу, и дважды они откладывались из-за отсутствия основных доказательств. Бог знает, куда они пропали либо же почему не были получены. Эми явно кому-то в подробностях обо всем рассказала, так как эти подробности были изложены в MG5. Точно так же кто-то где-то – либо заполнивший MG5 полицейский, либо человек, снабдивший этого полицейского информацией, – видел медицинское заключение или взял показания у кого-то из больничного персонала. Точно так же MG3 – документ, заполняемый ответственным за предъявление обвинений юристом прокуратуры, – ссылался на те же самые материалы; хотя опять-таки было непонятно, видел ли юрист прокуратуры эти доказательства на самом деле или же просто решил, что в MG5 все написано правильно.
– Но не могло же все это, – разглагольствовал я перед ни в чем не повинной Меган, – появиться просто из ниоткуда?
Значит, доказательства были. Они должны были быть. Именно поэтому, видимо, судьи несколько раз предоставляли прокуратуре возможность их заполучить. Хотя в настоящий момент от судов и требуют, чтобы они не поощряли ошибки прокуратуры, в серьезных делах вроде дела Роба, когда нужно просто разобраться, у кого лежит парочка документов, судьи Королевского суда, как правило, дают прокуратуре небольшую скидку. Вместе с тем заметки по делу явно указывали на то, что где-то оно застопорилось. В одном электронном письме, пришедшем по внутренней почте, откопанном и пересланном мне Меган, говорилось, что полиция так и не взяла у потерпевшей официальное заявление; что информация в MG5 отражала рассказ, устно изложенный ею с больничной кровати какому-то полицейскому, но не оформленный в итоге в виде официальных показаний. Ситуацию усложняло еще и то, что полицейский блокнот, в который был записан тот самый ее первый рассказ, куда-то запропастился.
Когда судья выносит решение в пользу снятия обвинений, тем самым он как бы говорит прокуратуре: «Ваши доказательства по своей сути настолько никчемные, что я не позволю вам продвигать это дело дальше».
Как бы то ни было, эти проблемы можно было преодолеть. Все, что требовалось от полиции, – это отправить полицейского к Эми домой и взять у нее показания, после чего, по дороге в участок, заскочить в больницу и взять копию медицинского заключения, а затем наконец отсканировать эти документы, выложить их в систему и дать ссылку на них прокуратуре, чтобы та предоставила их защите. И действительно, судя по записям, адвокат прокуратуры по окончании каждых предыдущих слушаний отправлял напоминание (неназванному) служащему прокуратуры с четкими инструкциями сказать полиции именно так и сделать. И тем не менее каждый следующий раз адвокат был вынужден сообщать судье, что этого не произошло. В самый последний раз защита, воспользовавшись предложением судьи, заявила, что на следующих слушаниях выступит с ходатайством о снятии обвинений.
Ходатайство о снятии обвинений может быть подано на ранней стадии судебных разбирательств после предоставления обвинением своих доказательств и прежде, чем обвиняемый был призван к ответу – прежде, чем у него спросили, признает или отрицает он свою вину, – относительно предъявленных ему обвинений. Если судье покажется, что имеющихся против обвиняемого доказательств недостаточно, чтобы признать его виновным, то судья должен снять все обвинения, и на этом дело закрывается (19). Теоретически ходатайства о снятии обвинений редко когда должны удовлетворяться, если прокуратура будет правильно применять критерии доказуемости при предъявлении обвинений. Это хуже, чем оправдательный приговор по результатам суда, когда присяжным доводы обвинения покажутся убедительными, однако сомнения по поводу вины подсудимого все же останутся. Это хуже, чем когда судья закрывает дело, установив «отсутствие оснований для привлечения к ответственности», и обвинение хотя бы может оправдать себя проблемами с показаниями живых свидетелей. Когда же судья выносит решение в пользу снятия обвинений, то тем самым как бы говорит прокуратуре: «Ваши доказательства по своей сути настолько никчемные, что я не позволю вам продвигать это дело дальше». Это как если бы ваш начальник на работе не просто подвергнул предоставленный вами отчет жесткой критике, но и у всех на глазах поджег бы его, а затем переломал вам пальцы, чтобы вы даже не вздумали пробовать снова.
Насколько я понимаю, именно по этой причине в прокуратуре особенно недолюбливают удовлетворенные ходатайства о снятии обвинений. Именно из-за боязни снятия обвинений по делу Роба, как я полагаю, прокуратура и решила отделаться от этого проблемного дела, передав его в руки независимого адвоката, чтобы тот либо нашел решение, либо принял удар на себя. В данном случае, как это обычно бывает, судья использовал ходатайство о снятии обвинений как электрошок, чтобы хоть немного привести прокуратуру в чувство. Он угрожал, что если не будет доказательств, то у него не будет иного выбора, кроме как засунуть это дело в мешок с камнями и выбросить его в реку. Судья знал, что слова «возможное одобрение ходатайства о снятии обвинений» зачастую волшебным образом действуют на прокуратуру, вынуждая ее шевелиться куда более активно, и назначил слушание о рассмотрении такого ходатайства, сведения о дате проведения которого, однако, отсутствовали в предоставленных мне документах.
– Когда, – спросил я Меган, по факту теперь подписавшейся на это дело и терпеливо принимавшей мой уже третий звонок в тот день, – будет рассматриваться это ходатайство о снятии обвинений?
– Секундочку, – сказала она, просматривая регистрационные листы Королевской прокуратуры. Предполагается, что на каждых слушаниях должен присутствовать служащий прокуратуры, чтобы заполнить регистрационный лист, записав туда все указания суда, даты будущих слушаний и другую важную информацию, которые затем загружаются в электронную систему делопроизводства. Из-за текущей, обусловленной нехваткой финансирования практики приходится назначать одного служащего прокуратуры сразу на несколько залов суда, зачастую служащего в момент рассмотрения дела в помещении не оказывается, и ему при составлении регистрационного листа приходится полагаться на информацию, полученную из уст адвоката. После двадцати минут борьбы с системой Меган удалось установить, что слушания назначены через три дня, а также что полиции было отправлено распоряжение. Имеющаяся копия этого распоряжения была пустой – но хоть