Если бы все существенные материалы были занесены в список, изучены и предоставлены защите, то она бы узнала о некоторых крайне важных деталях. Так, камера наблюдения, стоявшая в другом углу бара, показала второго мужчину в красной рубашке, ползущего по полу прочь от драки в тот самый момент, когда первый мужчина в красной рубашке вонзал в Ричарда стекло. Полный список неиспользованных материалов также дал бы защите знать про двух независимых свидетелей в баре, каждый из которых рассказал о наличии у виновника густой и аккуратно подстриженной короткой бородки. Их показания были записаны двумя полицейскими, которые в суде не выступали, а их блокноты с записями так и не попали в список неиспользованных материалов. Анализ осколков стекла, обнаруженных на одежде Ричарда, – который был проведен, однако, опять-таки, не предоставлен защите, – продемонстрировал, что это стекло соответствовало пивному бокалу, в то время как в руках у Джеймса были высокие стаканы для джина. Ничего из этого на суде не всплыло.
Когда день суда настал, семья Джеймса пришла на него в своих лучших нарядах. Они уселись, нервничая, на деревянные скамьи в холле суда, ожидая начала. Суд шел своим чередом и, как и предсказывал барристер в половине десятого утра, затянулся до вечера с последующим переносом слушания на восемь месяцев вперед. По прошествии восьми месяцев слушание было снова отложено, – на этот раз по причине того, что один из свидетелей был в Испании, так как в полученной им повестке была указана неправильная дата. На третий раз – через два года после первоначального ареста Джеймса – суд наконец продолжился.
Было бы легко обвинить во всем барристера под мухой, толком не подготовившего защиту, однако запись с камеры наблюдения сделала свое дело. «Парнем в красном» мог быть лишь Джеймс, как постановило обвинение, и на основании представленных суду доказательств сложно было с этим не согласиться. Вердикт «виновен» был встречен гробовой тишиной, которую нарушил лишь вопль отчаяния выбежавшей из зала суда Никки.
Когда оглашали его приговор, Джеймс сидел с понурой головой. Все его родные и друзья слышали, как судья сказал Джеймсу слова, впоследствии перепечатанные всеми национальными газетами: «Это было неспровоцированное, продолжительное и безнравственное нападение с применением оружия, оставившее одного из наших граждан инвалидом. Несмотря на вашу положительную характеристику, это отвратительное проявление пьяного насилия, требующее показательного приговора». Тринадцать лет заключения были строгим, но не подлежащим апелляции приговором, как сказал позже в камере Джеймсу его барристер. Абы как была подана апелляция, которую Апелляционный суд сначала не принял, а потом, после ее переоформления, отклонил.
Юридические услуги влетели Джеймсу в копеечку. Прокуратура, почуяв запах крови, также подала на возмещение собственных пятизначных расходов, значительная часть из которых им была в итоге возвращена. Дом их предполагаемой будущей семьи пришлось продать. Никки, вынужденная переехать жить к родителям, навещала кочующего по всей стране из одной тюрьмы в другую Джеймса, однако время не щадит никого. Семья, с созданием которой им пришлось повременить, казалось, могла уже никогда не стать явью. Некоторые браки переживают тюрьму. Брак Джеймса и Никки после четырех лет попыток не смог.
Отбыв четыре года, Джеймс, отчаявшись, подал свое дело на рассмотрение Комиссии по пересмотру уголовных дел. Дело об этом враче-тихоне, якобы совершившем столь вопиющий акт бессмысленного насилия, заинтриговало комиссию, и было инициировано расследование. Девять месяцев спустя полный комплект не раскрытых на суде материалов наконец был получен. Было очевидно: больше нельзя с какой бы то ни было уверенностью утверждать, что именно Джеймс напал на Ричарда. Раз уж на то пошло, новые доказательства убедительно указывали на его невиновность.
Когда дело было перенаправлено обратно в Апелляционный суд, обвинение вынуждено было признать, что приговор был ошибочным, с чем суд согласился. Приговор был отменен.
После шести лет заключения Джеймсу, которому на тот момент исполнилось сорок два, вернули наконец его свободу и репутацию. Финансовое наказание, однако, никуда не делось. Освобожденный – официально, – из-за злостных нарушений в подготовке его дела, он был лишен права на врачебную деятельность Генеральным медицинским советом Великобритании и был вынужден вновь обратиться к частным юридическим услугам, чтобы заново начать свою карьеру. Хотя частично судебные издержки ему и удалось вернуть, «налог на невиновность» лишал его права полной компенсации шестизначных затрат. Что же касается компенсации за шесть потерянных лет, несправедливо проведенных им за решеткой, то поданное Джеймсом заявление было моментально отвергнуто. Новые материалы не являются не оставляющим сомнений доказательством того, что вы невиновны, такой был дан Джеймсу официальный ответ. Может, ваш приговор и был безосновательным, может, вы и стали жертвой судебной ошибки в соответствии с понятиями человека с улицы, однако установленные законом критерии не выполнены.
«Вы, – было сказано Джеймсу, – невиновны, но в недостаточной степени».
История Джеймса, в отличие от всех остальных дел в предыдущих главах, является выдуманной. Но она могла иметь место. На месте Джеймса могли оказаться ваши родители, бабушка с дедушкой, брат с сестрой, ваш супруг, ваш лучший друг, ваш ребенок. На его месте могли оказаться вы. Каждое звено в этой цепочке несправедливостей нашей судебной системы каждый день на наших глазах затрагивало жизни обычных людей.
Каждая ошибка по отдельности, может, и не помешает справедливому результату, однако когда этого не происходит либо несколько оплошностей усугубляют друг друга и случается судебная ошибка, нанесенный урон исчисляется человеческими жизнями. Этому риску подвержены все участники полумиллиона уголовных дел, рассматриваемых ежегодно, а также близкие этих участников и их близкие, которых всех в той или иной степени это затрагивает. Каждый из нас зависит от правильной работы системы. Каждый из нас может пасть жертвой ее ошибок.
Урон, нанесенный судебными ошибками исчисляется человеческими жизнями.
Причем все из этих дефектов системы были включены в нее осознанно. Каждый из них был либо специально разработан, – как, например, «налог на невиновность» или строгие ограничительные критерии выплаты компенсаций за судебные ошибки, – либо же стал результатом популистской политики «дать отпор преступности», а то и вовсе извращенной экономии, когда политики убеждают свой электорат, что скидка в один пенни на пинту лагера является лучшим вложением, чем работающая система правосудия.
Эта книга представляет лишь малую часть всей картины. В уголовном правосудии куда больше проблем. Здесь не нашлось места, чтобы затронуть скандальную ситуацию с судом по делам несовершеннолетних, считающимся лишь придатком суда для взрослых и соответствующим образом финансируемым, где травмированных детей, обвиненных в самых серьезных преступлениях, связанных с насилием, в том числе и сексуальным, судят магистраты, потому что так дешевле, а обвиняют и защищают еще более дешевые, зачастую неопытные адвокаты, рассматривающие суд по делам несовершеннолетних как возможность потренироваться перед Высшей лигой (1).
Список на этом не заканчивается. Закрытые в 2014 году трасты местной службы пробации стали катастрофой, которую многие предсказывали. Наблюдение за преступниками, не представляющими серьезного риска, на свободе (тех, кому были в качестве наказания назначены общественные работы, соблюдение комендантского часа, обязательное прохождение лечения от наркотической зависимости и другие меры, не связанные с лишением свободы) было поручено частной компании, которой платили за результат, в то время как на попечении государственной организации (Национальной службы пробации) оставили лишь самых матерых уголовников. Тут же одна за одной последовали жалобы на ужасную работу частных компаний, которым вторили жалобы деморализованного персонала. Две трети освобожденных заключенных не получали полагавшейся им помощи с жильем, работой и деньгами (2). Про частные компании, взявшие на себя работу службы пробации в северном Лондоне, было сказано, что «они не справляются с большим объемом работы, нанимают неопытных сотрудников, чрезвычайно плохо осуществляют надзор и управление», тем самым подвергая общественность «риску причинения вреда» (3). Инспекторат служб пробации даже обнаружил, что некоторые компании настаивали на том, чтобы их персонал не предпринимал каких-либо мер в отношении нарушивших предписания суда преступников, так как за это компании наказывались финансово (4).
Эта книга обрисовывает лишь малую часть всей картины. В уголовном правосудии куда больше проблем.
Тем временем в Национальной службе пробации неопытный, недостаточно обученный персонал изо дня в день наблюдает за растущим числом выпущенных на свободу преступников, представляющих серьезный риск для общества. Один из работников сообщил, что если раньше он встречался с контролируемыми им преступниками еженедельно по часу, то теперь из-за необходимости выполнять плановые показатели вынужден видеться с ними не чаще раза в месяц и ограничиваться двадцатиминутной встречей (5). И этим организациям мы доверяем надзор и реабилитацию самых опасных людей среди нас. За двадцать гребаных минут в месяц.
Наконец, с моей стороны было бы упущением не сказать пару слов про бедственное положение моей собственной всеми нелюбимой породы. Уголовная адвокатура, какими бы ленивыми нас ни считала общественность и как бы это самонадеянно ни звучало, является невосстанавливаемым общественным ресурсом. Если убрать в сторону наши показные наряды и манеру общаться, то по своей сути независимые, работающие сами на себя опытные юридические консультанты и квалифицированные адвокаты, готовые в суде без страха и предпочтений представлять защиту или обвинение, являются национальным достоянием. Только вот все указывает на то, что осталось им не так долго. Судьи обратили внимание на снижение качества адвокатов по уголовным делам в последние годы, да и сама уголовная адвокатура является стареющей профессией: новых людей сюда приходит гораздо меньше, чем в былые времена (6). Снижение ставок за оказание субсидируемой государством юридической помощи, очевидно, является одной из причин, по которым многие выдающиеся выпускники решают заняться чем-то другим, и нет никаких сомнений, что, став членом конторы, из-за мизерной начальной зарплаты – где-то 12 000 без вычета налогов за первый год, – многие были вынуждены отказаться от этой работы в первые пять лет. Я этого навидался. Я понимаю, что это может показаться непривлекательным, однако факт в том, что те же самые факторы, которые выдавливают хороших юристов из мира субсидируемых государством уголовных дел, относятся и к сегодняшним, и завтрашним барристерам. Старое поколение, хорошенько нажившееся на щедрых гонорарах, имевших место до 1990-х годов, через один-другой десяток лет вымрет. Их места займут те выпускники юридических школ, которые будут достаточно обеспечены, чтобы не переживать из-за получаемых крох, тем самым еще более подкрепив сложившийся классовый стереотип про адвокатуру. Или те, кто не сможет пробиться в более прибыльные специальности. И я повторюсь: если вас ошибочно обвинят в совершении уголовного преступления, то вам понадобится хороший барристер защиты. Если вы станете жертвой преступления, то вам понадобится хороший барристер обвинения.