Из угла неслось тихое чавканье.
Выглядывая из-под перины, сощурив глаза, при лунном свете разглядел: кроль Кругляш, встав на задние лапы, пожирает лягву, зажав её в лапах, прядая ушами от жадности и растягивая спинные крылья от удовольствия.
– Господи! Что за напасти! Прошка! Бирка! Шишка! Сюда! – крикнул без сил, но скоро, не дождавшись никого, сморённый страхом и волнением, свернувшись, как плод во чреве, утих под чавканье кроля и стук сторожевой колотушки…
…Стоит, напрягшись, матушка Елена. В простецком платье, без платка, лицо густо-белым намазано, брови насурьмлены, глаза подведены, как у кабацких профур. Говорит не своим голосом:
– Идём быстрее! Быстрее! – Хватает его, мальца, за руку и тащит куда-то.
А впереди – толпа чалматых сарацин. Он не хочет туда! Он боится! Зачем туда ему? Там шумят, гомонят, харкают! Опасно! Страшно! Но матушка, внезапо покрывшись платом, упорно тянет его за собой.
Вот они среди раззявых ртов, вислых носов, жабьих глаз, среди обвони из пота, чеснока, гнилого дыхания, немытых тел. И все что-то кричат, но что? На каком наречии? Что-то татарское, тарабарское!
Перед толпой ходит гоголем верзила в чёрном балахоне до пят. Борода обильна и курчава. Бугристая башка обрита наголо, блестит на солнце. В руке – нож-пальма в полсажени.
На земле перед ним – три полуголые фигуры на коленях. Руки связаны за спиной, на головах – мешки из-под муки́. На шеях – кресты. Кто они? За что с ними так?
Мулла в красном тюрбане визжит, разоряется, бьёт палкой по головам-мешкам, пинает ногой, плюёт и сморкается на них. Да это не мулла, а Ахмет-хан!
Но нет времени думать – матушка сжимает его руку:
– Смотри! Это – мохаммедане, сарацины, враги Креста, солнца и света, посланники тьмы и мглы! Их время – ночь, их вера – бой, их радость – смерть! Губители христианских душ!
Вдруг он видит, как бритоголовый верзила, потрясая ножом и что-то крича, срывает крест с шеи одной из жертв, швыряет его в грязь, топчет. Стягивает мешок, под ним – рыжеватая голова.
Завалив парня ничком на землю, верзила бухается коленом ему на спину, хватает за волосы, задирает голову кверху и, примерившись, начинает резать под кадыком.
Толпа смолкла, затаив дыхание от услады. Только слышны хрипы, хлюпы, утробное бульканье, словно кто-то в сапогах по грязи ходит.
– Так они убивают христиан! Как овец! Отомсти! – шепчет, плача, матушка. – Я не успею, а ты отомсти! Всегда мсти! Всегда и всем без разбору! Мсти! И! И!
Верзила рывком, с треском, отдирает голову от тела, поднимает за волосы:
– Алла-у-ахбар! Алла-у-ахбар! – швыряет в толпу, и толпа с радостными воплями и визгами начинает пинать кровавую голову.
Матушка сжимает его за плечо до боли, жарко шепчет, обжигая ухо:
– Ты видел это? Мсти! Всегда мсти им! Стань великим и сильным, чтоб от одного твоего имени чалматые псы бежали прочь! Собери великий поход, отбей у них наши святыни! Сарацины понимают только сильную силу! Слова для них – ничто, палка и кнут – всё! Рви их лживые языки, дроби хитрые головы, ломай их подлые тела! А теперь пора! – тянет она его, но толпа плотна и густа, бородатые рты испускают звериные крики, мычанье, всхлипы, хрипы и хрусты, а сверху наваливается что-то тёмное, тяжкое, беспробудное, смертное…
Ониська был почти волоком втащен Прошкой в печатню, усажен впритык к переносной печи, напоен сыто́й с сивогаром, но всё никак не мог унять дрожи после подвала. Прошка посильно успокаивал шурина:
– Ну сам посуди, такое вскрылось! Рубка и засолка людей, хоть и татар! Можно ли мимо глаз такую пагубу пропустить? Теперь что? Лепые цветочки, взгоды, лепестки! Вот раньше были ягодки! Людишек не нагайкой – огненными бичами укрощали, как в Ливонии, – ты тогда ещё в колыбелях гугукал.
И, подлив сивогара, поведал закадычно: после захвата Казани и Астрахани царь гордой силой наполнился, собрал сто тысяч пешачих да сто тысяч езжачих вояк и двинул на Ливонию, прежде того на границе Ивангород построив, чтобы оружие, порох, кошт там хранить. Ещё на всякий случай главному постройщику глаза выколоть велел, чтоб планы и тайны крепости врагу не попали как-нибудь ненароком в руки, но щедро одарил его – мол, вот тебе за урон глаз, этих денег до конца дней хватит, лучше быть слепым богачом, чем здоровым нищебродом, мой прадед, Василий Тёмный, двадцать лет незряч царствовал – и ничего, все довольны были, будь и ты много доволен, что при жизни остался, – на что Ониська, поёживаясь, возразил:
– Нет, без очи… того, доволен? Много? Не надоть!
Прошка усмехнулся:
– А он что, выбирать тебе даёт: надоть – не надоть?.. Странно, что не убил того стройщика, а мог бы – Малюта тогда в самом разгаре был!
И рассказал дальше, что в той ливонской войне дядька царя князь Михайло Глинский был первым воеводой, брал одну крепость за другой, а царь шёл следом, с опришней и кнехтами, занимал крепости, насаждая там своих воевод и людей, а местных жителей изгоняя, пленяя или убивая.
– А добра взял царь – не счесть! Только церквей шесть сот штук дочиста обобрал! Утварь, меха, посуда на тысяче подвод в Москву везлись, а тьму пленного рабья гнали пешим ходом, как скот подъярёмный, прямиком на базары в Тавриду, Табасарань или в саму Персиду, где бабы втройне против мужиков цену имеют, ибо персюки зело похоти преданы, им лучше лишнюю белую девку в харем взять, чем раба для стройки прикупить. Рабов у них и так пруд пруди. Мужиков на галеры загоняют, а баб – в харемы. Так-то бабам и там везёт! Ты вёслами ворочай, в гладе и хладе, а тут сиди, волосы чеши, грейся, питайся, играйся и раз в году под господина ложись – всего и делов!
Ониська от этих разговоров присмирел – рад и тому, что его в Туретчину не гонят. И неужели дядя Проша всё видел сам в Ливонии?
– А как же, своими этими вот глазами, – ткнул Прошка куда-то себе в висок. – Я всю дорогу рядом с царём! – думая про себя: не скажешь же этому лябзе, что он, Прошка, в поход-то был взят, но сидел в обозе и дальше сундуков, ларей, мешков, перекладки одёжи, перепрячи утвари и затарки посуды никуда носа не казал, хотя и видел, не слепой, как тянулись в сторону Москвы подводы с грабленым добром под конной охраной, как гнали пеших пленных на длиннющих верёвках – иные тащились в дорогих одеждах, как были взяты, а стариков бросали подыхать обочь дорог – кому они нужны? – зато бережно обходились с клетками, набитыми детьми, коих наёмные татары ловили сетями на продажу и обмен…
Ониська всполошился:
– Дети? Сети? Клети? А чего?
Прошка объяснил:
– Ну, дети же при опасности друг за друга жмутся, спрятаться норовят, как рыбы или овцы, в плотные стаи сбиваются – кидай сеть и накрывай всех разом, как перепёлок! А после сажай в клеть на колёсах и вези куда надо!
– Зачем, того, столько дети? – не понимал Ониська, привыкший слышать отовсюду, что от детей одни заботы и докуки.
Прошка снисходительно постучал себе по лбу:
– А сам подумай, телеух! Дети, особливо богатин иль знати, на рынках зело высоко идут, – и объяснил, что детей можно продавать в харемы, или кызылбашей из них выковывать, или держать при себе в залогах, обменивая на пленных, или продавать родичам – какая мать или отец последнюю рубаху не заложит, чтобы ребятёнка из рабства выкупить? Посему это шибко выгодный товар. – Детвора ведь малых трат, еды и забот стоит, особливо если в клетку посажена и шалостей лишена, зато много пользы принести может. Так-то, шуряка!
Ониська вытаращился – такого он и не предполагал. Сети! Клети! Дети!
– Да, много чего видано-перевидано, едва жив остался. А ты будь рад, что на твою долю тёплое местечко и горячее Устино гузнышко досталось, а не война, голод и смерть. А с этим Паком – так, игрушечки! Ну, сиди, грейся, а я начну писать. Надо нам, шуряка, гону прибавить – вон ещё сколько переписывать! Поднажать надобно! Сю ночь двойную меру писать будем, не то – секир-башка!..
Роспись Людей Государевых
Рагозин Матюша, Рагозин
Фёдор, Раковской Мурат,
Ракотин Ондрюша, Ракотин
Федко, Растовской Палка,
Растовской Субота, Ребровского
Лашук Кузьмин сын, Ревякин
Ивашко, Редриков Игнатей,
Резанец Левонтей, Робов
Иванко, Рогов Булыга,
Рогожского Олёша Тимофеев,
Родионов Олёша, Родионов
Юрьи, Розвозов Лютик Чегодаев
сын, Розвозов Матюша Чегодаев
сын, Розвозов Чаадай Дмитриев
сын, Розгилдеев Нагай,
Ромаданов Бисера, Ромаданов
Данило, Романов Богдашко,
Романов Васко, Романов Володя,
Романов Ивашко Тиханов,
Романов Сенка, Росляков
Герасимко Мосеев, Ртищев
Пятунка Степанов сын, Рублёв
Меншик, Рубцов Булгак,
Рубцов Рюма, Рудаков Василей,
Рупосов Микифор Ширяев сын,
Рупосов Рахманинец Фёдоров
сын, Рупцов Куземка, Рыжков
Иванко, Рыкунов Семейка,
Рыскунов Васка, Рябой Офон,
Рязанцов Олексей,
Сабанчеев Исеш, Сабуров
Рюма, Савёлов Дружина, Савин
Богдашко, Савин Иван, Салков
Василей, Самсонов Иван,
Самсонов Филка, Самыгин
Ерофейко, Самыгин Илюха,
Санин Вешнячко, Санин
Поспелко Петров сын, Саткин
Шибанко, Саткин Шихманко,
Свиридонов Иванец Иванов
сын, Свиридонов Ивашко
Володимеров сын, Свиридонов
Михалко Ондреев сын
(«По 11 рублёв»), Свиридонов
Михалко Ондреев сын
(«По 12 рублёв»), Свиридонов
Юшко Иванов сын,
Свиридонова Володимеровы
дети – Васка, Олёшка,
Свиридонова дети – Демка,
Ивашко, Северицын Пьянко,
Севрюков Яска, Селивёрстов
Сухой, Селин Митка Фёдоров,
Селянинов Ондрей, Селянинов
Петруша, Семёнов Иванко
(«По 4 рубли…»), Семёнов
Иванко («Сторожи»), Семёнов
Ивашко, Семёнов Кирилко,
Семёнов Меншичко, Семёнов
Нежданко, Семёнов Немчин
Михалко, Семёнов Русин,
Семёнов Стряпко, Семёнов
Тренка, Семёнов Федко