16 августа 7078 года:
Дионисия Турпеева инок. Петра
Верещагина сотник, Аин-туган
тотарина.
Казни в опричнине: Алексия,
сын его Петра Басмановых;
Захарью, Иона Плещеевых;
Полуехта Михайлова Тещина,
Михаила Дмитриева, Рюма
Мелентьева, Иона Ржевского,
Семёна Фефилова подъячего,
Василия Воронина подъячего,
Кипчака Лабодинского. Василия
и Иона Петровых Яковлевых.
Князя Михаила Темрюковича
Черкаского.
31 января 7072 года:
Князя Михаила Репнина; князя
Юрья Кашина.
Февраль 7073 года:
Князя Иона Кашина; князя
Андрея Ногтева Оболенского.
7 февраля 7073 года:
Князя Александра Горбатого,
сына его князя Петра, Петра
Головина. Да князя Дмитрия
Куракина два сына.
Осень 7083 года:
Князя Петра Куракина, Иона
Бутурлина с сыном
и с дочерью.
27 ноября 7083 года:
Дмитрея Бутурлина, Никиту
Борисова, Василия Борисова,
Дружину Володимерова, князя
Данила Друцкого, Иосифа
Ильина, протопопа, подьячих
3 человеки, простых 5 человек
крестьян.
7079 год:
Семёна Васильева, сына его
Никиту Яковля. Князя Данила
Сицкого.
24 октября 7083 года:
Протасия Михайлова Юрьева,
Василя Ошанина, Володимера
Жолнинского.
7079 год:
Князя Василиа Темкина и сына
его князя Иона; Фёдора
Салтыкова; Никифора
Пушкина, Никиту Салтыкова,
Докучая Пушкина, Никифора
Ульянова, Фёдора Ульянова.
7080–7081 годы:
Калинника Собакина, Парфеня,
Степана, Семёна Собакиных.
Василия Щербинина; Никиту,
Иона, Богдана Кобылиных;
Булата Арцыбашева, Орину
Сурвоцкую.
Август 7080 года:
Князя Бориса Тулупова, князя
Володимера, князя Андрея,
князя Никиту Тулуповых;
Михайлу Плещеева, Василия
Умного, Алексея, Фёдора
Старово; Орину Мансурову;
Фёдора, Семёна Сунбуловых;
Якова Мансурова; Григорья,
Александра Колтовских, Андрея
Молчанова.
В Новегороде 15 жён,
а сказывают ведуньи, волхвы.
Тимофея, Веденихта Колычёвых.
«Дело» Горенского
7072–7073 года:
Князя Петра Горинского, князя
Никиту, князя Ондрея Черных
Оболенских, Левонтия
Тимофеева.
Глава 15. Царёвы затеи
…Он с беспокойством выглядывает из ворот крепости.
Боже милостивый!.. Что это?.. По обочинам дороги, глазом не охватить, – люди!.. Кто по-летнему – в рубахах и сарафанах, кто по-зимнему – в тулупах и шапках… Стоят по спуску до самой Серой!.. И на мостках, и дальше, по слободе!.. О Господи!.. Черным-черно!.. Откуда их столько набежало?.. Что им надо?.. Чего припёрлись?.. Зачем кошек и собак на поводках держат?.. Это что?.. Куда собрались?.. Что за столпление, людской кипёж?..
И главное, все смотрят на странную повозку: на облуке кто-то сидит, безучастно нахохлившись. Да это не повозка, а целая колесница, чёрного резного дерева, с коваными дверцами!.. И возница широко разодет – золотые латы, шлем в каменьях, павье перо… А рядом, где обычно кнуты да хлысты торчат, – меч в ножнах… Дело нечисто…
Возница оборачивает худое мучное лицо и лениво машет рукой в перчатке с раструбом, отчего дверцы сами собой распахиваются.
«Это же архангел Михаил! Михайла-Архайла! Архистратиг! Меня зовёт!» – узнал, сжался от пронзительного страха, но без слов полез в колесницу: когда такой велитель приказывает, хоть через губу, хоть щелчком, – надо исполнять.
Возница, не шевелясь, свистом стеганул коней в громадных, на полморды, шорах – и тройка понеслась. Люди по обочинам воспряли: стали махать, кричать, то ли приветствуя, то ли прощаясь.
Миновали спуск к реке, пережабину мостков. Выскочили в слободу, чёрную от толпы. Возница, не оборачиваясь, вполголоса приказал:
– Стоять… царям… до́лжно… навытяжку… – а голос не живой – глухой, дробный, утробный, гулкий, со звяком (такой у заводной игрушки, механ-менша, был).
Встав и еле держась на полусогнутых ногах, хватаясь руками за воздух, трясся без шапки, в ночной рубахе, с клокастой бородой. От страха ёкала селезёнка, клацали зубы. Пытался унять клубки пугающих мыслей: если возница – великий архангел-каратель, то, значит, он, Иван, умер, и архистратиг влачит его тело к озеру мёртвых, чтобы омыть его душу и пустить её по реке смерти!..
– О Господень великий архангеле Михаиле! Шестикрылый первый княже, воевода Небесных Сил! О угодный Михаиле-архангеле, буди мне помощник в обидах, скорбях и печалях, в пустынях и на распутьях, в реках и морях! – начал льстиво бормотать в кольчужную спину, но вдруг забыл слова молитвы и сконфуженно умолк.
Возница не оборачивался. Сидел прямо, без шевеления, на ухабах не вздрагивая. Посвистом правил лошадьми, наклонами головы поворачивал их на изгибах дороги. Иногда колесница вздымалась на воздух и неслась над землёй, а возница выкрикивал неведомые жуткие слова, словно приветствуя кого-то невидимого.
Уже давно выскочили из слободы. Леса пошли, а людей по обочинам не убывает! Как стояли – так и стоят! Старики, мужики, дети, бабы, целыми семьями, сёлами, городами! И на поводках зверей держат – кто собаку, кто – кошку, а кто и волка с лисой…
Возница соизволил ответить без вопроса:
– До… Москвы… выстроены… – а потом добавил брезгливо: – Говори… грехи… свои…
О-ох!.. Когда такой вопрошатель спрашивает – надо отвечать как на духу! Ему твои мысли наперечёт известны ещё раньше того, как они в твоей жалкой головёшке появятся.
– Была гордыня, детская забава. Алчбы лишён – всё и так моё, чего алкать? Зависть – к кому? Нет, не было. Гнев? Да, гневлив, грешен, часто гневен. – Запнулся, не зная, можно ли говорить владыке лишние слова, или надо отвечать кратко, без запинок. Решился: – Дорожка от гнева к унынию коротка. Бывал уныл многажды от непомерных забот. В частом ярении также повинен! Похоть была велика, неукротима, но с годами спеклась и опостыла. Чревоугодие иссякло. Винопитию не привержен…
Вдруг кони взвились, встали.
Возница стал что-то высматривать впереди. Приказал:
– Зверь… крылат… добей… выбрось… – и пробурчал невнятно, с угрозой: – Не то плохо и тебе, и твоей державе будет…
Делать нечего. Пришлось вылезти в грязь, пошлёпать к тёмному пятну посреди дороги. Народ в молчаливом остолбенении смотрел на царя без шапки, в ночнухе, босиком.
Это был его кроль Кругляш, лежал на боку, распухший и холодный.
Кое-как взял за окаменелые уши, с трудом приподнял – тяжелее железа!
Потащил зверька волоком к обочине. Люди расступились. Никому в глаза не глядя, отпихнул падаль и вприпрыжку бросился назад.
Вот въезжают в Москву. Земляной город проскочили. Несутся по Белому. Всюду шумят, гудят нарядные толпы. Так его встречали после Казани: впереди шествовало воинство в нарядных шлемах, с чищеным оружием, за ними – он, царь, на вороном коне, в шапке Мономаховой, в золоте и серебре. Дальше шло войсковое духовенство с хоругвями. Следом на верёвках, по десяткам связаны, влачились пленные, а за ними скрипели сотни телег с добытым в боях добром.
Но это тогда. А ныне он – один, бос, гол, без шапки и посоха. Куда в таком облике его влекут?.. На позор?.. На плаху?.. На смерть?..
Кремль. Красное крыльцо. Слуги, стольники, кравчие бегут вынимать его из колесницы, в покои нести. Посольский зал… Приёмный покой… К трону приблизились… Но что это?.. Господи!.. Не трон вовсе, а помойное ведро без крышки!.. И оттуда Прошкин голос взывает:
– Государь, пора нужду справлять! Проспишь – опять перины менять?
…Очнулся. Это Прошка будит! Пойди прочь, лупоглаз, ерохвост обрыдлый!
Сел в постелях, огляделся. О Господи! Вот кого сподобилось узреть во сне – самого архангела Михаила! В свой день не побрезговал явиться! Это ли не прощение и всяческая благодать?.. Вот, как же не счастье?.. Келья заставлена ларями и сундуками от сыскарей. Сидишь, ничего не ведаешь – вдруг Господь посылает богатства! Да какие! Там много чего! И ещё больше будет, как Нилов допросим и вызнаем, где мои сокровища, на лесной дороге грабленные!..
Вчера ночью, после взбучки сыну Ивану, заперся в своей келье, зажёг свечи и долго, тщательно перекладывал привезённое добро; лучшее брал себе, другое определял: для казны, в подарки послам, для царской столовой, для кремлёвских палат, для раздачи в монастыри, на пожертвования (дары надо послать по обителям вместе с синодиком опальных, переписанным слугами, – его отдадут Мисаилу Сукину, а тот развезёт по монастырям для заупокойных служб).
Особо ворошил перстни, ожерелья. Любил погружать пальцы в сверкательные камни, перебирать их, отчего боли, соли, шишки переставали ныть, голова яснела, тело бодрилось, а душа играла таким же светом, как эти вестники рая. И камни доверчиво, будто живые, тёрлись о пальцы в ликовании от того, что могут служить забавой великому царю, «хозяину мира и его предместий», как льстиво величал его сатанинский угодник, прощелыга Бомелий…
Но колдун многому научил! От сглаза пить толчёный алмаз, растворив его в козьем молоке. Бирюза гибнет на больном теле. Жемчуг тускнеет на человеке без совести. Сапфир помогает в походах. Сердолик в серьгах и перстнях утишает гнев, а положен на веки, снимает усталость. Топаз носить от болей в почках. Янтарём натирать колени. А его, Ивана, камень по рождению – смарагд – это кладезь добра: он снижает жар, лечит ожоги, боли в сердце, служит талисманом для матерей, притягивает успех и богатство, а ведунам показывает будущее.
А сколько узнал о золоте и серебре! Если серебро держать во рту – уходит жажда. Вода, в коей выварено золото, – главная панацея от всех болезней… И варили вместе золото, и пили, и маг хитро, на разные лады утверждал, что вываренное золото уже негодно, даже опасно, его надо очистить, пусть государь отдаст ему, Бомелию, сей негодный опасный металл, а он, Бомелий, знает, как отскрес