Не отвечая и не вставая с колен, оглушительно бухнул клюкой по ларю, внятно повторив, что грех всегда наружу вылезет и себя предъявит, как его ни прячь, ибо хитра ложь, да на кривых ногах!
Выждав, резко сдвинул крышку на пол-ладони, приник к щели, втянул воздух крепко, до чиха… Да, запах терпкий, едкий, от елового дыма.
Столкнул крышку и под её грохот вперился в бородатого мужика – тот, выкатив глаза в потолок, шептал молитву.
И нос изломан, как у того татя…
– Что, зверь? Стыд заел? – Осмотрел его руки. – Сожми кулак! Да, похож… Ори: «Не рюхай, лярва!»
Мужик, глядя мимо, сглотнув, тихо признался:
– Это я был, государь… По глупости… Опосля дошло, каков грех сотворил…
От этих слов в радостном забытьи стал оседать на пол, едва сыскари успели подхватить его.
– А добро где? – выкрикнул фальцетом, обвиснув на руках Скуратова.
Мужик, не смея шевельнуться, повёл глазами, жарко зашептал:
– Всё, всё в целой сохранности! Спрятано! Мы как глянули – так дошло, что зело страшная расплата грядёт… Хотели вернуться, отдать, да кого, как, где найдёшь?.. Ну и сховали до поры, пока хозяина не найдём… отдать…
– Аха-ха, отдать… Где добро? Куда дели?
– В коптильне зарыли, досками заложили… Только един перстенёк загнали от голодухи… Деньги ещё тут, подшиты в тулупе…
Усмехнувшись – сыскари обыскивали, а подшитого не нашли, сие вам не в почёт! – приказал Арапышеву распороть низ тулупа и вытащить монеты, а сам окрысился на мужика:
– Зарыли, заложили, загнали! За сколько продали? За два рубля? Вот лотохи, тупари! Там дешевле полсотни талеров ничего не было! Только один-единый перстень успели продать? Ну, ничего! Отработаете! Смотри, проверим, худо будет!
Но облегчение уже охватывало покрепче ханки: голова остывала, затихая от мыслей, растекаясь в радости: всё, всё найдено! Слава тебе, Господи!..
– Вытащить его! – приказал, а сам был поднят сыскарями и отведён к трону под древними часами, знающими только «свет» и «тьму».
Нил был извлечён из ящика, подведён к трону, поставлен на колени.
И первым делом получил клюкой по голове и пинок сапогом в рыло:
– Это тебе залог за мои мучения! На кого дерзнуть вздумали!
– Дак… кто знал… Сивогару хапнули… Едем, смотрим – пьянец какой-то… Беси попутали! – не смея утереть кровь из носа, забормотал Нил. В глазах его трепетали тоска, топор и плаха.
Насмешливо откинулся на спинку:
– Удобно придумано – всё на бесей валить! Беси попутали! Беси под руку толкнули, завлекли, окутали! Беси на похоть подбили, беси на хищу навострили! А ты закрой сердце – и беси уйдут ни с чем! Знаешь ли, нехристь, что беси токмо на того кидаются, кто им сердце отворяет? Так-то, балдей, обмылок безмозглый! – зло двинул каблуком мужика в лоб. Нил качнулся, но устоял.
Усевшись поудобнее, приказал выпустить оставшихся двух Нилов, а на вопрос, что с ними делать, махнул рукой:
– А гоните прочь! Праздник на дворе, небось накормят-напоят… Стойте! Отдай им, Арапыш, деньги, что из тулупа выбрал! Во имя архангела Михаила пусть идут с миром, я их не держу, награжу!
– А не жирно ли будет? – скривился Арапышев, пересчитывая монеты, но получил отчётливый ответ:
– Нет, не жирно!.. Ты людей безвинно в остроге держал, в мешках как висельников вёз, в гробы замкнул – а теперь жаль им денег дать?.. Да не своих, а моих?.. А если бы тебя вдруг ни с того ни с сего словили и в смерти… ну… папы римского или Чингисхана Борджигина обвинили – было бы тебе сладко?.. Вот им тоже кисло… Всем раздай поровну! – приказал в приливе доброго чувства.
Переждав, пока лишние уши – сыскари – вытаскивали из ларей и уводили двух обалдевших мужиков, побуравил взглядом Нила. Из каких он людей? Давно ли начал холостить пьяных, грабить на дорогах?
Нил, не смея поднять рук и утирая кровоточащий нос о плечо, ответил, что он не грабила, а простой мужик, живёт охотой и коптильней, ехал той грешной ночью к своей забаве, вдове Дарье, взял в попутчики какого-то человека, а тот проезжий, завидев на дороге телегу с седоком и павшей лошадью, заставил его, Нила, остановиться, чего он, Нил, совсем не хотел, но чужак выхватил нож и принудил его, Нила, к грабежу, от чего было ему, Нилу, никак не отвертеться – тесак у незнакомца был зело велик!..
Усмехнулся:
– Вот на краю могилы стоишь – а лжёшь как сивый мерин!.. Какой же он чужак, когда ласкательно тебя Нилушкой именовал? А? Я не глухой! Так только сродня говорит. Или подельцы. А меня кто ударил? Чужак? Проезжий? Дух святой? Нет, ты! Гадина, иудова кровь, своего царя по голове угораздил! Враз прикончу! – выхватил клинок из клюки и потряс им, хотя и сам знал (и мужик догадывался), что до возврата краденого Нил будет жить, а дальше – как Господь решит. – Книгу великую не тронули? То есть ценность! Слово – душа, а книга – тело! А ты и того, и другого враз лишишься, ежели потерял или изорвал книгу!
Нил замахал руками, уклоняясь от клинка:
– Нет, нет! Я, как увидел эту красу, тут же в короб её – и в землю!
– Ишь, забота! Короб не из-под копчёностей ли? Не зловонюч?
Нил заверил:
– Нет, Боже сохрани! Я понимания не совсем лишён… Нет, чист, берестяной, из-под овса… А самородок невиданный зарыли прямо так, как взяли, в тряпке – золоту что будет? Оно само из земли! И перстни, кольца – всё в короб сложили.
– Сло-жи-ли? Взя-ли? За-ры-ли? – насмешливо повторил по слогам. – С кем же вместе ты всё это делывал? С тем хожалым незнакомцем, коего ты якобы знать не знаешь? А? Или с бесями?
Нилушка запнулся, подтирая рукавом розовую юшку из носа и украдкой следя за клинком, пока тот, покуражась в воздухе, не исчез в зеве клюки.
Но теперь интересовало другое, а не второй поделец (он царской персоны рукой не касался):
– Вещицы малые где? Гребень, зеркальце, поясок?
– Детёнышам отдал… Думал, ненужное… Трое их у меня…
Погрозил пальцем:
– Если мои вещицы пропадут – подвешу твоих щенков в корзинах на деревья, пусть себе играются до смерти! За каждую пропажу по дитю ответишь!
Нил опешил:
– Так… Кто ж их знает? Может, они уже… того… сломали? Или стеряли?
– Не моя забота. А зуб на цепочке? – спохватился.
– А? Чего? Зуб? – словно очнувшись, переспросил мужик. – Зуб? Да, был зуб на чепке. Я думал, чужой злой оберег, от волхвов, в испуг попал, выбросил… Куда? А в яму помойну…
О Господи! Зуб Антипы Великого – в отхожее место! В яму!
Помрачнел, покачал головой:
– Это ты худое сделал, Нилушка! Очень худое! Один тот зуб всего другого стоит! Великая святыня! Да… Это худшее… – повторил и вдруг вспомнил: – А там… там ещё бумага была, с печатью?.. Письмо?..
Нил отвёл глаза:
– Была. Бамага.
– А где она? Читал?
– Грамоте, слава Богу, не обучен. А бамагу, не поверишь, кобыла сжевала…
– Как так? – удивился, хотя от сердца отлегло (хорошо, что безграмотен, а что лошадь сжевала – ещё лучше: тому письму королеве, в лихоманке писанному, в брюхе у клячи лежать куда покойнее, чем по сплетницким сутяжным чужим рукам ходить).
Нил истово смигнул и зачастил, торопясь словами упредить клюку, нацеленную в лоб:
– Пока мы… пока я… Лошадь мордой в дверь за хлебом сунулась… Такой зверь… Вот… С какого-то лешего ухватила бамагу жевать, хотя так-то тварь умная, отравы не жрёт…
Это его-то письмо отрава!.. Ну, пусть! Главное, нет письма! Его послание к королеве лошадь сжевала, посылку от королевы к нему молния сожгла – такая у них весёлая переписка!
Прищёлкнул мужика клюкой по голове, на всякий случай переспросил:
– А кобыла, того, сдохла, нет? Там бумага зело плотна была! Да с печатями!
Нил оживился:
– Нет! Я, хруст услыша, остаток у неё из пасти вырвал… Но уже так жёвано было, что только выбросить в отхожее место…
– Много же царского добра в твою помойную яму провалилось, балахвост, зломысл ехидный, блуда твоя мать! – И сильно пнул Нила сапогом в грудь, отчего тот с писком рухнул с колен и затих на боку, сжавшись в ком.
Вбежали сыскари – остановил их рукой и величаво потыкал клюкой в сторону Нила:
– В наш славный день прощаю сего греховодника, ибо Христос учил нас прощать! Прощаю тебя, Нилушка, к жизни! Вот! – Не поленился сползти с трона, подковылять к мужику, поднять того с пола и бегло поцеловать в висок, отчего Нилушка вытаращился на него, крестясь и искренне бормоча:
– Да как же, государь… Прощаешь?.. Меня?.. Блудодея?.. Охальника?.. Да меня повесить мало, нехристя, кромешника злодейного!..
Вернулся на место:
– Я простил тебя! Живи и веселись, но после того, как ты завтра с охраной – с тобой, Третьяк! – поедешь в свой воровской схрон и выдашь всё краденое, кроме одного перстня, коий тоже мною прощён!
Третьяк Скуратов, потерев беспалой рукой щёку, поклонился:
– Будет исполнено!
Нил тоже радостно кивнул, но тут же приуныл, услышав:
– Но не прощаю тебе, Нил, зуба Антипы Великого! Его простить – не в моих силах! Ты давно отхожее место чистил? Летом? Вот, отправляйся в свою помойную яму и вычёрпывай её до тех пор, пока не обнаружишь святой зуб. Заодно и обжёвок письма выуди. Только так твой грех искупить! Не найдёшь – в яме останешься. Ясно? Будешь знать, как великую святыню в кал выбрасывать!
– Дак… Там же… поди… того… обледенело всё?.. – уставился на царя Нил.
Назидательно поднял клюку:
– Ну так что ж? Любишь грешить – люби и грехи замаливать! Будешь льдовое дерьмо киркой скалывать, в ведре к огню носить, растапливать, искать…
Третьяк уточнил: мужик должен сперва грабленое вернуть, а потом зуб найти? – на что ядовито ощерился:
– А ты сам как мозгуешь? – Третьяк думал, что вначале грабленое. – Правильно, а как иначе? Если он зуба не найдёт – то в отхожем месте будет куковать до Страшного суда! Вначале грабленое вернуть, а там Матушка-Заступница решит! А теперь, бздюх, дёру! Ноддди! – со смехом закричал так громко и заливисто, что стрельцы стали заглядывать в двери. Представив, как Нилушка, по шею в яме, долбит кайлом смёрзки кала, весело приказал: – Пока в подвал его, пусть там ждёт, а сразу после Михайлова дня езжайте! Я опись краденого дам, по бумаге всё примешь! Книгу золотую особливо. А после уже пусть зуб Антипы Великого ищет… Славно мы потрудились! Я иду на бой с постелями, на отдых, а вы, ежели желаете, можете попариться, у Шлосера баня целый день нагрета. И ему бы не мешало, зело вонюч… – повёл носом в сторону Нилушки. – Прощать – так прощать!