Отбросил клочок на стол и влез под перину, от волнения захватив туда же застывший с ужина калач. Стал грызть, в смятении думая, что бы это значило. Уж не ответ ли от князя тьмы на его письмо? Очень похоже. Сам шишига, целиком, мог быть ответом. Вот, дескать, прими в ответный дар!
Нет, отдать шишигу чучельнику, пусть потрошит на пугало! Поставим в залах послов фряжских стращать – вот какие здоровые дубыни у нас в тайных войсках служат! Вам лучше с нами не связываться, а идти своей дорогой, а нас с нашего пути не сбивать и не пытаться на свой путь переставлять!
С фрягами надо ухо востро держать, ибо вечно на колени Русь низвергнуть хотели. Неймётся им, проклятым! Войной одолеть не могут – так хитростью лезут. Вон до чего дошло: римский папа в своём змеинстве ползучем королевскую корону мне предлагал, чтоб я у него, как другие короли, на побегушках бегал! Отписал ему, что мы-де – государи в своей земле изначала, от прародителей, поставление имеем через Бога, посему нам твои жалкие человечьи подачки не надобны – ни ныне, ни впредь, ни во веки веков, аминь! И мы сами кому угодно что угодно предложить можем – слава Богу, всем известно, чей род откуда идёт и докуда дошёл. И не тебе, потомку адских зверей борджийских, нам ворованные короны предлагать! Засунь её куда подальше и ходи по своему содомскому вертепу, пока я тебя не поймал и всю твою гузенную кишку из твоей дряхлой задницы не вымотал! Живи пока!
И были мысли его схожи с беспокойными птицами, что летят, летят, потом садятся, вьют гнёзда, но не остаются в них, а летят дальше, вновь свивают новое становище – и дальше, дальше, в небеса! Иные же из мыслей остаются: свив гнездовище, больше оттуда не вылетают, а, наоборот, утаптываются и выстилают разной разностью, где всё идёт в ход – и мусор, и щепки, и перья навроде тех, что на Никиткиных крыльях были…
Воистину земная жизнь человека подобна гусенице, коя ползает в кале и ежеминутно может быть склёвана и проглочена. Зато после смерти душа, подобно бабочке, воспарит, где пожелает, свободна от греха и мерзости, в коей прежде суждено было пребывать.
Ох, грехи наши гремучие, ползучие, дремучие, колючие, неподъёмные, тяжкие, неминучие, жмучие, словно кандалы без подкандальников! Господи, спаси и помилуй раба Твоего Ивашку, не дай сгинуть без возврата в пучине пустоты! Кроме Тебя, уповать не на кого!
А перед самым сном привиделся какой-то чёрный мужичонка: он выбрасывал из открытого сундука одёжу, бранно крича при этом на тарабарском языке, полном неведомых, нечеловечьих и оттого страшных звуков.
Слуги боялись идти через двор – вдруг проклятая шишига, привезённая сыскарями, как-нибудь ожила и бродит во тьме? И зачем государю такую дрянь у себя держать? Её бы сжечь и пепел в лесу закопать – и того мало! Но делать нечего, не скажешь же царю: к чему падаль в крепости держать? Получишь по рогам – и всё. Нет, надо идти.
Собрались с духом и быстренько проскочили тёмный двор, прячась даже от сторожа Власия, ходившего по старой привычке раз в седмицу с погремушкой по двору; хоть царь и приказал ему того больше не делать – зачем его трещотка, когда возле ворот круглодневно и еженощно стоят охранные, но старый кро́поть[92] визгливо возражал, что враг не через ворота, а через стены и дыры пожалует, и царь как-то свыкся с упрямым стариком, памятуя, что тот ещё матушке Елене воду в мыленку таскал и с батюшки Василия сапоги стаскивал, когда тот редкими наездами в Александровку жаловал.
Пока разбирались, где чьи бумаги, Прошка опять вспомнил Маланку, её зело пышастые сиськи и мясистые лядви и то, как она хитро уворачивается, не даваясь до конца и рьяно уверяя, что всё ещё в девичьем сане пребывает, хотя сама так и трётся, так и норовит ляжкой задеть, титькой зацепить. На это Ониська спросил, как можно узнать, дырявлена девка или нет, – он сам в первую брачную ночь ничего не понял.
Прошка усмехнулся в бородёнку:
– Ну да ты известная маламзя – куда тебе бабьи шашни понять? Они самого сатану в заблуждениях держать будут… А по крови токмо узнаётся да по сжатию… Если кровь идёт, елдан с трудом в дырку влазит, а девка пищит, плачет, корёжится и гоношится – значит, порядок, не порчена, не вскрыта… И чем сильнее кричит – тем чище была до этого… – И добавил веско, что любая баба подобна бочке мёда: вскрывает один, а лакомятся все…
Потом, усмотрев в вопросе шурина какой-то неуловимый намёк на перезрелую сестру Устю, напомнил, что на его, Ониськи, свадьбе всё было честь-честью: после первой ночи ложе было осмотрено, кровь благополучно найдена, а счастливому Ониське вручён кубок с отверстием на донышке, кое он должен был прочно заткнуть пальцем, после чего в кубок налили вина, велели идти к гостям и выпить его там прилюдно. И, не дай Бог, не отнимать пальца от дырочки – не то вино прольётся и гости решат, что невеста была порчена, буравлена. После такого на свадьбе может вспыхнуть рубня и кавардак, если не того хуже, что бывало не раз. И даже с предпоследней царской женой Марией Долгоруковой приключилось…
И притихший Ониська узнал, что после первой брачной ночи с Марией морозным утром мрачный и злой царь приказал собрать несколько саней стрельцов, и царский поезд спешно выехал из Кремля в Александрову слободу, где тогда был обширный пруд и где царь вдруг решил ловить рыбу.
– А где… того… пруд тута, в слободе? Где? – удивился Ониська.
Прошка, вытянув из-за пазухи хлеб и откусив изрядный кусок, стал с набитым ртом махать рукой: а тута, рядом с Троицким собором был – засыпали потом, когда опришню разогнали, в него зело много иуд-изменников после пыток рыбам скормлено было, отчего рыбы стали неповоротливы и белы от жира, а жир был словно поросячий – туг и вязок, кухари даже солить пытались, как сало.
– Ну, слушай: значица, желает царь ловить рыбу – и всё! А чего желает царь – того желает Бог! Приехали, расположились…
Треть пруда была очищена ото льда, у полыньи поставлено кресло. Пешая государева рать окружила пруд, молча стояла до вечера. В сумерках из дворца вышел царь, во всём чёрном, за ним Малюта вёл под уздцы коней, запряжённых в сани, где лежала царица Мария в кровоподтёках, без памяти, полголовы без волос, крепко связана и прикручена к саням. Царь спешился и громко – так, чтоб и на другом конце пруда слышно было, – объявил, что царица досталась ему без девства, порченая, поганая, дырявая, после чего сел в кресло, а Малюта ножом стал колоть коней в крупы, хлестать кнутом, гнать их в полынью. У коней гривы встали дыбом. Ржание, всплески, брызги! Малюта загонял коней всё дальше, глубже в пруд, не давал им поворотиться, и вот сани с царицей ушли под ледяную воду. А царь сидел в кресле на берегу и слёзы утирал.
Ониська онемел:
– Сам видел… того?
– А как же! – сморгнув, ответил Прошка, хотя на самом деле в это время валялся в Москве с раздутой щекой среди дворни, пытаясь отварами и примочками снять зубовную хворь. – Ну, пора! Берись за дело! Чуток поработаем – и назад, к царю на просыпание… – заключил он и, не обращая внимания на просьбы Ониськи рассказать ещё немного про старое время, подсунул ему черниленку и бумагу. – Пиши, ты в этом горазд!
Роспись Людей Государевых
Иванов Бажен, Иванов Безсон,
Иванов Богдан («Крестовые
дьяки»), Иванов Богдан («по
30 рублёв»), Иванов Василей,
Иванов Васюк («Государыни
царицы… конюхи и колымажные
мастеры. По пол 4 рубля…»),
Иванов Васюк («Новики
взяты в умерших место»),
Иванов Гаврило, Иванов Гриша
(«Масленики»), Иванов Гриша
(«Свечники восковых свечь»),
Иванов Гриша («Сторожи
постелные»), Иванов Гриша
(«Хлебенного ж дворца помясы
недоросли»), Иванов Денис,
Иванов Ерофейка, Иванов
Жданко, Иванов Ивашко
(«Мастеры седельные»), Иванов
Ивашко («Помясы»), Иванов
Ивашко («Стадные конюхи…»),
Иванов Ивашко («Сытные
сторожи»), Иванов Игнаша,
Иванов Игнашко,
Иванов Карпик, Иванов
Кирилко, Иванов Крячко,
Иванов Лесук, Иванов Лопало,
Иванов Малах, Иванов
Мартинко, Иванов Матюшка,
Иванов Меншик, Иванов
Митка, Иванов Митя, Иванов
Михайло, Иванов Михалко,
Иванов Наумко, Иванов
Неверной, Иванов Невзор,
Иванов Неклюдко, Иванов
Неупокой, Иванов Олёша
(«По 13 рублёв»), Иванов
Олёша («Скатертники»),
Иванов Омельян, Иванов
Онанья, Иванов Ондрюша
(«Подключники»), Иванов
Ондрюша («Сторожи
постелные»), Иванов Ондрюша
(«Сторожи царевичевы»),
Иванов Онисим, Иванов
Ортюша, Иванов Осипко,
Иванов Офоня, Иванов Полуня,
Иванов Стахей, Иванов
Степанко, Иванов Судок, Иванов
Терентей, Иванов Тишка,
Иванов Тренка, Иванов Устинко,
Иванов Федка, Иванов Фетко
(«По 2 рубля с четью»), Иванов
Фетко («Сторожи»), Иванов
Шарап, Иванов Юмшан, Иванов
Юшко, Иванов Якимко, Иванов
Якушко, Ивановы дети: Василей,
Данило, Ондрей, Ивашев Ивашко
Ильин сын, Ивашев Игнатко,
Ивашов Шестак, Иверенев
Васка, Игнатьев Митка, Игнатьев
Игнатей, Игнатьев Мартын,
Игнатьев Подунай Митка,
Игнатьев Юшка, Игнатьев
Яков, Игнумнов Онтонко
Фёдоров, Иевлев Иванко, Иевлев
Корнилко, Иевлев Олёша, Иевлев
Паня, Иевлев Степанко, Иевлев
Фефилко Васильев сын, Извеков
Гневаш Яковлев сын, Извеков
Гриша Иванов сын, Извеков Иван
Болшой Петров сын, Извеков
Олёша Петров сын, Извеков
Ондрей Яковлев сын, Извеков
Улан Захарьин сын, Извекова
Петровы дети – Иванец, Сенка,
Ильин Данилко, Ильин Петелка,
Ильин Федко, Ильин Шарапко,
Ильин Широкий, Инюшин
Ивашко Фёдоров, Исаев Ивашко
Васильев, Исаев Муратко
Русинов сын, Искренской
Михайло, Искренской Ондрюша,
Истленъев Казарин…
Синодик Опальных Царя