На это возразил: царями не судьба, а Бог управляет: захочет – убьёт, захочет – помилует, всё в Его длани!
– Это так. Но руками людей делывается, – прибавил маг, находя и вытаскивая карту, где белые кружки летели по кругам. – Вот твоя карта! Штерны[98] гово́рят смерть московского царя на этот год, потому Семион на трон засунут. Так?
– Так, – нехотя согласился.
Бомелий облизал губы, сморщил мордочку, смежил веки и так, с закрытыми глазами, сказал, что царь, хоть и отрёкся от престола телом, но душой этого не сделал, а штерны всё видят и дальше за ним следят.
– Бежать из Московии на этот год! А потом обратно приходи! – заключил маг, что-то гортанно крикнув слуге.
Забрал у Бомелия бумагу с письменами с обломков. Увидев в дверь, что слуга начал проверять на прочность верёвки, приматывать ими немца к лежанке, готовить кляп для рта, сказал:
– Придёшь потом, потолкуем! – Взял чехол для елдана, поданный Бомелием, хотя до девок ли тут, когда плиты с неба валятся и мёртвые лешаки шиши показывают?
Проходя мимо Шлосера, наклонился над ним:
– Всё будет не худо! Держись, Ортвин! Та нога всё равно хрома была. Ты себе новую, ещё лучше сделаешь! – И поцеловал его в потный лоб, на что немец прошептал:
– Касутарь, у осетр-рин вод-ду менятт надо, чистый вассер дать… а то здохнется рыб… Моклок…
– Поменяем. Господь с тобой!
«Если бы все были как Шлосер – и жить было бы хорошо», – думал, идя куда глаза глядят, но возле Распятской церкви вдруг замер, забыв, куда шёл.
Стоял, не зная, куда двинуться. Смотреть плиту? Отсылать ящик с мертвяком? Смотреть мёртвого рынду? Допрашивать живого? Идти к владыке? Ехать к Сукину? Рвать в монастырь за Сабуровой, уехать с ней в глушь? Уйти в скит?.. Ох, Господи, не отодраться мне от Твоей загребущей ярлыги[99]!..
Присел на приступку возле церкви, где сиживал с Никиткой.
Скит?
Когда представлял себе житьё пещерника, становилось смутно, жутко, смуро, тошно. Что он будет днями делать? Молиться? А ещё? Петь в одиночестве? Летописи править? Книги читать? Мышей давить? Писем и наставлений писать не придётся – кому нужны мысли чернеца, кроме Бога? Да и Богу-то вряд ли пригодятся… Мысли летают-летают вокруг головы, а после смерти растворятся в воздусях, как и не бывало их вовсе. Куда дух уйдёт – туда и мысли за ним потянутся, как утята за уткой. А так – сиди в затворе дни-деньские с клопами да площицами – это после стольких-то лет среди людей, в мяле и пяле побывавши и судьбы народов решавши? Выдюжит ли разум? Смирится ли плоть?
Во всём я виновен – в одном не грешен: наказывая, не разбирал, князь ли, холоп, купец ли, воевода – все равны, все слуги мои, коими Бог поставил меня управлять. Все мы от матери голыми на свет явились и во Христе крестились, никто от Святого Духа не пришёл, токмо Христос!
На этом месте замер. Да, и он, Иван, человек, от матери рождённый! И отцом его был не Дух и не святой рогоносец Иосиф, а человек – батюшка Василий, царь. А батюшка мог и не быть царём! Мог бы быть плотником Лупатом или кем-нибудь иным – Шлосером, поваром Силантием, Прошкой! Пастор в Воробьёве называл это «гнаде дер гебурт», «милость рождения», ибо неизвестно, почему Бог одного царём или князем в свет выпускает, а другого – рабом, нищебродом или жалким пахарем. И этот узел не развязать, не разрубить, только распутывать надо: плевела с пшеном не смешивать и царёво от человечьего отщеплять.
Не замечая холода, сидя возле церкви рядом со спящей нищенкой и наблюдая, как три мужика возле ворот пытаются вытащить тачку с мешками, севшую колесом в яму под снегом, тёр лоб, помогая мыслям вылезать из небытия, карабкаться наружу, обретать смысл и вес.
«Почему все меня боятся? – спрашивал себя, оглядывая свои худые руки и ощупывая слабые, шишкастые в коленях ноги. – Что, я сильнее их? Побить могу на кулачках? Чего тут бояться?»
И понимал – давно понял, – что люди не его, а своих голов боятся, ибо главный страх у них внутри сидит, с молоком матери всосан: этот – князь, ему подчиняться надо, тот – боярин, его почитать нужно, тут – царь, перед ним дрожать и ниц бухаться, а этот – пентюх и червь, его можно тиранить и терзать без опаски. Издавна это идёт, с навуходоносоровых времён…
Из домика Бомелия раздался рваный задушенный крик, ещё и ещё…
Это Шлосер! Началось! Кляп выплюнул!
…Значит, вся власть – только в головах людей? А если в эти головы вбить, что нет князей и царей, все равны и должны быть только по делам своим измерены и взвешены, а не по родам и дедам, вот как бунтарь Феодоська Косой кричит? Что тогда? Тогда бунты, смуты и сгущение умов: нынешних князей и царей поубивают, сами на их места взгромоздятся – что ещё может быть?
Но и то правда, что некоторые, в простоте рождённые, до небесных высот добирались. Кто был Саргон Великий?.. Сын водоноса!.. Железный Хромец Тимур в сарае родился, со своим кровником ханом Хусейном грабил, разорял караваны, был наймитом у Орды, даже в зиндане сидел, в плену, ожидая продажи в рабство, да, на его счастье, ни один караван мимо не прошёл, а проходил бы – и не было бы правителя Небесных высот, строителя Турана, великого эмира, на чьём знамени – три круга: прошлое, сущее и будущее, всё моё!.. Кем был праотец Чингисхана?.. Бодончар-простак, слуга при ловчих кречетах!.. Это потом Чингисхан придумал, что его предок – синий волк, сошедший с небес, а, по правде, его всхождение на всемирный трон – дело рук шамана по имени Тэб Тэнгри: тот умело в своих камланиях распускал слухи по степи, что Темучжин Борджигин – посланник неба, все племена должны отойти под его руку, а его самого надо называть не иначе как Шангысхан[100], и поклониться ему всем миром.
А первый Палеолог?.. Старьёвщик!.. Вот кем был первый Палеолог!.. На тележке хоботы[101] собирал и на толкучках продавал, за что и получил своё прозвище!.. А потом взошёл до царя и своих потомков базилевсами сделал!.. Всё это Мисаил Сукин, как-то озлившись на его, Иваново, чванство, со злорадством объяснил. И добавил, что на самом деле все князья и цари из народа вышли, просто пошустрее, поподлее да покичливее других были, а ему-де, Ивану, кичиться совсем уж нечего, предки – один хуже другого: с одного боку – тать и проходимец по прозвищу то ли Рерик, то ли Рюрик, голь перекатная, наёмная, незнамо откуда пришедшая и куда шедшая, с другого – грязный старьёвщик с Востока, гуньки собиравший. Ещё орда татарская. Ну а с боку припёка в виде сербских деспотов:
– Вот они, твои предки! Так что особо хайло-то не дери! Чваниться тут нечем!
(Скажи это кто другой, а не Сукин – и пяти минут не прожил бы!)
Но если не будет царей и князей, кто будет водить народ на бой, на стройки, на пахоты, на работы? Вот Тедальди пишет, что пока мужика в Московии кнутом не попотчуешь – работать не будет. То-то и оно: если даже при деспоте, как меня глупцы величают, царёвы приказы добротно не исполняются, к ним ещё кнут присовокуплять надо, то что без деспота твориться будет? Захлебнётся народ в грехе, воровстве, мздоимстве. Зайдёт, как стадо свиней, в пропасть и сгинет. Или, того хуже, новые монголы придут и посадят на цепь. Ярмо нацепить – на Востоке это быстро делается. А у китайцев вообще царь – Бог. А умно! Зачем Бог, если есть царь? Царь и есть Бог, только не в небе, а тут, на земле. Его даже иногда зрить и слышать можно по большим праздникам, когда он из своего Запретного дворца вылезает. Вот мы постоянно к Богу взываем, а будь царь Богом, то и взывать, кроме царя, не к кому. Хитро!
Махнув рукой двум стрельцам (те, увидев его на приступочке, встали поодаль, думая, не нужна ли помощь), вяло крикнул им:
– Ступайте!
Тут они сидели с Никиткой, вопросы Богу задавая. Тут он сидит и сейчас, вместе с нищей шмолью, а ответов всё нет и нет…
Так ни до чего не дошедши, широко и щедро перекрестился, надеясь отогнать крестом смурые мысли, волнам подобные, что бьются о камни, себя разбивая в прах и пену, а камням – хоть бы хны!
С кряхтеньем, тяжело опираясь на посох, поднялся, спину разогнул. Заковылял в келью, морщась от боли и с трудом наступая на правую ногу, где возле большого пальца нарос громадный шишак. Ныла болона на голове – украдкой униженно ощупывал её через шапку.
– Эй, кто там! – крикнул стрельцам возле главного крыльца. Увидев среди них Нечая, что ночью с ним к ящику ходил, позвал его особо: – Ты, Нечай! Помнишь ящик, что мы вчера с тобой смотрели? Там, в сарае? В пустке?
Нечай развёл руками:
– Как не помнить?
– Так бери четверых воинов и везите проклятый ларь обратно в Москву, в Разбойную избу, а там думному дьяку Арапышеву сдашь и скажешь: велено из каземата чучельника Курьянова на время высвободить и дать ему чучелу из шишиги сделать. А как сделает – вернуть в каземат!
– Будет исполнено, государь. Письменно будет?
– Писать сил нет, на словах передашь. И льдом обложите, чтобы в дороге не стух! В леднике возьмите! Своих забот хватает без этого мертвяка, ну его!
В келье, не дождавшись еды, прилёг, задремал, но спал плохо, урывками, видел странное: будто стоит он на высоком крыльце, смотрит в сад. Непогода, гром где-то ворочается, ворчит, дождь лепечет. Вдруг всё смолкает, освещается неземным холодным светом, как от молний, а с неба огромный голубоватый шар, словно из холодного огня вылеплен, спускается. Осветились все закоулки сада до последней травинки, свет заглянул повсюду, ничего от него не скрыть. И медленно, беззвучно приблизился шар к земле. Завис. Из него три штыря выползают, а в боку крутится точка, из коей вдруг выклубился митрополит Макарий. По штырю вниз, как школяр, съехал и кричит ему из сада: почему царь Иван к своему духовнику Сукину не едет за советом? Надо ехать, всё ему открыть и делать, как тот повелит!..