– Много лет тебе, государь, ты – бог и не бог, человек – и выше человека! Вот он я! Прибыл, здрав и невредим, от ляхов! Да не с пустыми рукам! С подарками!
Загорелись глаза, как всегда при слове «подарок» (о них с детства мечтал, но бояре говорили: «Всё – твоё!» – и ничего не давали: раз всё твоё – чего дарить?):
– Ну-ка, что привёз? Урды не хочешь? – принял от Прошки кубок, заставив того сперва отпить, но Шиш отказался:
– Нет, я такое не пью. А ежели с дороги кумышкой или сивогаром угостишь – не откажусь. Вот! Видал такое чудо?
И Шиш вытянул из расшитой кисы золотой кругляш на цепи.
Взял, повертел:
– Что это? Для монеты пузоват… Вроде как саженье. Или как? – Хотел надеть цепь через голову, но Шиш остановил:
– Стой! Какое там! Крышку открой!
– Какую крышку? Где? – Оборачивал кругляш со всех сторон, но ничего не находил, хотя на ощупь можно было понять, что это не цельное золото, а что-то полое, дутое.
А Шиш улыбался, большими рывками выхлёбывая вино из ковша и выжидая, докумекает ли царь. Нет, не докумекал. Тогда Шиш взял подарок, незаметно что-то ткнул – и отворилось! Музычка дивная торкнулась в уши! И по кругу чёрная цифирь обозначилась! И стрелки усатые!
– Это часовьё, государь! Для корманца тебе! Вот тут пипку нажать – и готово!
Часовьё? Для корманца? Слышал о таком, да не верил – ведь часы могут быть только на башнях! На Распятской колокольне раньше были древние часы, два раза били – к утру и к ночи, потом Шлосер новые поставил – те каждый час звонят. Но чтоб в корманце носить!
Осматривал их так и эдак, открывал и закрывал. И радовался по-детски:
– Это как у нас на башне, только махонькие!
А про себя печалился по-взрослому: «Почему у нас такого нет? Всё только скобы да подковы, да топоры с гвоздями, да пенька с рыбой, а на что-нибудь путное, трудное, нужное – нет, мозговых силёнок не хватает!» – сам от себя лицемерно прячась, ведь это он – повелитель, в его власти развернуть народ от войн и захватов к торговле и умным делам!
– Да, государь! Только часы с башни в мошну не сунешь, а эти за милую душу! – ответил Шиш и, упёршись взглядом в Прошку, глазевшего на подарок, попросив добавки вина, пояснил: – Там такие у панов и князей появились, теперь и у тебя будут!
Восхищённо гладил часы:
– Где ж такое чудо делают? В германских землях? Ну да, где же ещё… И гладенькие какие! И нежные, словно с пушком! И брызг знатнейший! Ещё бы, чистое золото, чай! Ну, и тебе, вертопраху, награда, что не забываешь, радуешь. – Не выпуская часов, вытащил из ларца золотой цехин и подкинул ногтем его в воздух. – Держи! Баш на баш!
Шиш, дёрнувшись и метко клацнув по-собачьи, поймал ртом монету и сделал вид, что сжевал. И по животу не забыл погладить – вкусно, мол, ещё хочу…
Прикладывая к груди часы (тут ли их носить? или тут? или так?), разглядывая чёрные цифры по кругу и две пузатые стрелки, с усмешкой спросил:
– Спёр, небось, свистун? Стыбзил? На ворский промысел пошёл? Что?
– Выиграл в карты у жирного ляха… Бобыня отдавать не хотел, но пришлось!
Кивнул:
– Своё выигранное ещё взять нужно! Выиграть – легко, а вот получить выигрыш – куда труднее! Не до смерти его уделал?
– Нет, перелобанил разок-другой. Хватило. Но это ещё не всё. Ещё есть! Счас будет квас!
– Ну, показывай, – разрешил, повесив часы на шею и дав Прошке натянуть на себя рясу, а на ноги – толстые тёплые онучи.
Шиш вытащил затейливую бутылочку разноцветного стекла:
– Это, государь, называется «териак» – от всех ядов сподручно!
– Брехун ты! Так уж и от всех? Гадость, небось? – ответил, вспоминая, что подобное слово слышал от Фёдора Нагого, коему эту волшебную мазь подарил его закадычник, Джеромка Горсей, управленец аглицкой компанией в Москве; но та баночка так странно зловонила, что дал совет Нагому выбросить протухшее зелье в отхожее место.
Шиш открыл крышку – и благоухание поплыло по келье! В наклейке на бутылочке по-польски было написано, из чего сия мазь сбита: “Angelic korzeń, waleriana, cynamon, kardamon, opium, mirra, siarczek żelaza, miód, pieprz, akacja, róża, irys, dziurawiec, koper włoski, anyż, a suszone i mielone na proszek i mięsa węża i bobra”.
Стал читать по слогам, ругая поляков, которые не только веру, но и язык свой славянский предали и продали, заменив его на глупую латиницу:
– Какой-то ангельский корень, валериана… кардамон, опиум, мирра… Каково вместе – опиум и мирра? Одно – дьяволово, а другое – Богово! А что, может, даже и лучше помогает, ежели вместе? Далее… Мёд, акация, роза… Потому так благоухает! Ирис… Какой-то копер влоски… Анис… Чего только нет! Ты где её тыранул? Купил у аптекаря? Не верю! Ты – да купил? Попробовать, что ли, на ком-нибудь? Шлосеру вот дам – авось нога вырастет…
Хотел рассказать Шишу о плите и Шлосере, но тот, крикнув: «Бог Троицу любит! Счас будет квас!» – выбежал за следующим подарком, внёс дырчатый короб.
– Это ещё зачем? Не мёртвое ли?
– Какое там! Живое! Чудо великое! – Шиш, открыв крючочки и скинув крышку, вытащил за уши увесистого снежно-белого красноглазого кроля. – Вот!
– Чего «вот»? Кроля привёз? На кой он мне? Своих полно в крольчатнике!
– А ты на его спину погляди! – крутанул Шиш покорно висевшего зверька.
На спине у кроля что-то торчит. То ли уши, то ли крылья… Что за новость?
Тронул их с опаской длинным мизинным ногтем:
– Это как? Что?
– Это, вишь, белый ангелок! Крылатый кроль!
И Шиш, опустив кроля на пол и присев на корточки, расправил у него крылышки – и они оказались большими и перепонистыми, как у кожана[110]! Отпустил – они сложились вместе, наподобие кроличьих ушей. Вздрогнули и затихли.
– Чудо! – удивился, трогая упругие отростки.
Кроль доверчиво ткнулся ему в руку, отчего вдруг перехватило дыхание и захотелось плакать – у него в детстве тоже был такой любимец, да бояре прибили!
Поднял зверька на постели, начал гладить тихое безропотное пушистое тельце. Кроль нагревался, нутро его стало урчать, как у кошки, отчего сделалось мягко и гладко на душе. И не хотелось отпускать от себя этот горячий ком – хоть кроль и был с большого кота, но весом не отягощал, даже казался невесомым.
– Откуда он? Как имя ему?
Шиш, играясь монетой, сказал:
– Мы в Польше стояли, а дети по подворью таскали, я отнял – они бы его замучили! А зверёк ведь не простой – с крыльями! Они его Круль называли.
Погладил горячее тельце, задирая зверьку морду и заглядывая в безмятежные розовые глаза:
– У меня тоже был косой, Антошка звали, потом старший Шуйский, царство ему сатанинское, как-то пьян явился, на нём оступился, на него же озлился, за задние лапы схватил да об стену башкой и треснул! А когда я плач поднял, стал кричать, что всё равно надо было кроля убрать – он-де в палатах гадит. А твоё какое дело – даже если и гадит, то в каких палатах? В моих! Нет, убили, отымщики адовы… Этот пусть будет Кругляш, раз с круглыми часами пришёл. Кругляшок! Кругляшонок! Ну, сиди там! – Спустил кроля на пол – тот был тих и безмятежен, только носом поводил и вперёд смотрел, о чём-то своём думая. – Прошка! Принести ему капустки и морквы! Спаси Бог за ангела! – А сам обнял Шиша, по привычке пробежавшись быстрой рукой по литой спине (нет ли тайного ножа, ничего ли не припрятано?). – Чем ещё порадуешь?
– Ещё ворох почты… Вот. – Шиш втащил второй короб. – И Арапышев человека какого-то послал, Данилу Принса. Арапыш говорил, ты знаешь.
Скинул с себя кроличий пух:
– Знаю. Всякие небылицы против меня пишет. Где он? Каков? Молод и тих, говоришь? Лицом светел? Все они ликом светлы, пока нутро своё тёмное не покажут и всякую гадость про меня не напишут, и не ославят на весь свет… Вели накормить и в тех палатах посели, что для гостей, потом разберусь. Да ты знаешь ли, что у нас деется? Вчера плита с неба упала! И рында задушился!
Шиш равнодушно кивнул, продолжая вытаскивать на стол бумаги и свёртки:
– Слыхал, пока разгружался. Только нет её уже там, плиты!
– Как это – нет? – насторожился, предчувствуя что-то.
– Стрелец, что помогал мне телегу опорожнять, сказал… Нет, говорит, плиты! Унеслась прочь!
– Как это нет? Куда ж она делась? Почему мне неизвестно? А ну пошли!
Оттолкнув Прошку, стал лихорадочно напяливать тулуп, взял бушлат. Шиш сказал, что не нужно – не холодно.
Кивнул на окно:
– Ну да, вон снег валит!
Снега не было, но все промолчали.
Завидев их, людишки, толпившиеся возле колодца, разбежались.
Обломков нет! Колодец – на месте! Колыши с опавшей на землю верёвкой – стоят! Во вмятины от глыб уже лужи натекли… А самих обломков – нет!
В помрачении бродил вокруг колышей, ломал посохом хрустящую корочку луж, ничего не понимая.
– Кого я тут охраной оставил? – спросил сам себя и велел Шишу, шныряшему глазами по земле, узнать у стрельцов, кто тут охранял вчера. – И сюда приведи!
Шиш рысцой побежал исполнять, а он пихал ногой колыши, верёвку, посохом копался в лужах, куда уже набежало талого снега.
«Что такое? Что за бесовщина? Куда могли деться? Ляги[111] от обломков есть, а их самих – нет!» – растерянно оглядывался кругом, поднимая глаза на беспросветное ртутное небо.
Шиш подвёл стрельца без шапки, забрал у того оружие.
– Тебя кустодом[112] поставили?
– Я, – прошептал стрелец.
– Куда обломки делись?
Стрелец выдавил:
– Так ты сам, великий государь, приказал увезти!
– Я? Увезти? Сам? Приказал? Кому? Когда? Ты в своём уме? – со злым удивлением воззрился на стрельца.
Тот стал чмокать губами, силясь объяснить:
– Я тут стоял. Смеркалось. Ты уезжать изволил. Садясь в сани, указал на человека, крикнул мне: «Его слушай!» – и уехал, а тот человек, когда стемнело, подошёл сюда…