Немчин даром не припрётся!
– Зови. Но прежде урды свежей завари! Умыться готовь! Рясу подай! Да чистую, не эту, эта вонюча… Немец, как-никак…
Штаден был как железная колода. И так ростом не мал, широк в плечах, а ещё в полукольчуге, шлеме, с мечом на поясе. Сзади какой-то стальной сайдак стучит. И несло от него металлом и порохом, как в Оружейном приказе. Склониться мог только с трудом: начал было уставлять на колени ногу в ботфорте с железной скобой, но был остановлен:
– Вижу твоё усердие. Снимай ерихонку, а то, поди, не слышишь ничего!
Штаден, со стуком и скрежетом распрямившись, снял меч:
– Оружье забыл отдавай…
Это ему понравилось:
– Верно! Эй, кто там! Глуздыри! Раззявы! У панцирника меч почто не забрали? Как на войну пришёл! А если он меня да этим мечом – по башке?
Штаден запыхтел:
– Как мошно? Башка! – а вошедший Шиш без волнений забрал меч:
– Да он тихо прошмыгнул, не заметили… Я в другом месте был…
– Аха-ха, мышь он малая, чтоб его не заметить? Что, глаза и уши прочистить? Смотри, про Титова не забывай! – пригрозил.
Вдруг Штаден встрял в разговор:
– А он прафда кафарил – я как мишь могу хаживать, какой шум не делывай…
– Да уж ты мышка известная! – засмеялся. – Когда Новгород брали, ты, говорят, основательно там нашерстил, двадцать саней добычи увёз. Правда?
Штаден вскинул руки в молитве:
– О косутар! Там был меньше… Совсем меньше! Зер вениг![130] Фсяки дрепетень… ложка-тряпка, румка… Кафтанен…
– Золота не было? Серебра? Камней?
– О найн, найн! Какой гольд, зильбер? Так, шкурка-кафташка… Мех от белка…
Погрозил немцу чётками:
– Смотри, ты правило знаешь: всё дорогое – мне, а остальное – посмотрим!
– Та, касутар, знай! Я мой добыч дьяк Фунтикофф ставал… А он – вора, касутарь! О, фелики вора, гроссер диб[131]! Всё своя таше[132] бирал… Я записка писаль, а он молчаль, я кричаль, а он смеяль…
Уселся на постели:
– Ну, ныне, чёрная ему память, уже не берёт… Там, где он, ташей нету! Они там, в треисподней, все вместе сидят – взяткобравцы, отпаденцы, изменщики, выломки! А ты, оказывается, записки пишешь! Не про меня, случайно?
– Я? Их?[133] – Штаден сделал большие глаза. – Как мошно? Я даше и писать росски зер плох, рук ранен… – Стал крутить железной лапой в перчатке со стальными вставами. – Я грамот плох разумей…
– А немецкий язык хорошо знаешь?
Штаден заосанился:
– О я, я! Очень карашо! Я тепе толмачевался.
– Если надо будет, сможешь молодых школяров учить немецкому? И толмачеству? Ты уже не молод, середович, тебе своё тихое кубло нужно, жену, деток…
– Да, могу… Что там? Толмачевай как каспатин сказаль точно, ни отин слоф не меняй – и фсё! Варум? Зачем?
Устроился поудобнее в постелях, думая, что Хайнрих Штаден вполне может стать хорошей управой для школы: точен, верен, честен, въедлив, дотошен и приказы исполняет рьяно, иногда даже слишком усердно, как с прибитым дьяком случилось: возмутившись чему-то в подвале, где выдавали казённый мёд, Хайнрих облил дьяка мёдом из бочки с головы до ног, за что позже по суду заплатил дьяку «ущербный рубль».
– Я школу толмачей открыть хочу. Уже есть три учителя, да хлипки они телом. Такой здоровяк, как ты, не помешает – дети таких уважают и боятся. Ещё немец к тому… А без страха и кнута какая учёбы? Никакой. Как царство без кнута не стоит, так и школа без грозы-начальника развалится! Ты по-каковски говоришь?
– Я? Какофски? Найн, не каварю…
Намотал чётки на пальцы, улыбнулся:
– Такого и нет. Я спрашиваю – на каком наречии говоришь? У вас же много разных? Я, например, у пастора-шваба учился, швабский говор знаю.
Штаден с хвастливым стуком вскинул руки:
– Я много знай! И швабски понимай, и баварски… А мой наречий – рейнски…
– Ну и лады. Будешь в школе обучать, за порядком смотреть, муштру наводить, деньгами заведовать. Тебе доверяю.
Влетел Прошка с урдой, отлил из жбана в кубок, подал царю, остальное оставил на столе, скрылся.
– Хочешь? – спросил Штадена, принимая кубок и устраиваясь поудобнее на постелях. – Чего притащился?
Штаден звонко звякнул налокотником:
– Найн, данке, я зафтракала… – И открыл три пальца: – Три дел есть, касутар! Один дел – я виновару за пять бочка гельд даваль, а он три бочка кароши, а дфа бочка – плохой вино давал!
Поморщился – вот, началось!
– Кто виновар? Бабкин, Меншик? Гаврилов сын? А я тебе что говорил: россам не доверяй – обязательно соврут, объегорят! Говорил или нет? – на что Штаден удивился:
– Да, абер… но… Росса алле люгнер зинд[134], дела не имей? А ты разфе сама не росса?
На это спокойно, даже величаво ответил:
– Я? Да кто тебе это сказал? Я – из вас, из немцев, разве не знал?
И не преминул рассказать Штадену про матушку Елену, наследицу германских кайзеров, и про её отца, Василия Тёмного, чьи корни уходят в дебри – чуть ли не к Фридриху Барбароссе Гогенштауфену, а закончил неожиданно даже для себя:
– Да и сам я – изрядный лжец, если хочешь знать! Одно говорю, другое делаю, а третье – думаю… Так что и мне особо не доверяй!
Это было немцу совсем непонятно.
– Как мошно цар товеряй – не товеряй? Слофо цара – гезец[135] есть, и больше ничего нет! Цар сам снает, что гафарить! – подобострастно выкрикнул он, отчего в углу проснулся Кругляш, зевнул, потянулся, подскакал к постелям и запрыгнул на перину.
Штаден, увидев что-то на спине кроля, озабоченно спросил:
– Кранк? Больной шивотны?
– Здоровее нас с тобой будет. – Раскрыл кроличьи крылышки, чем привёл немца в немой ступор. – Нет, это ангел. А это у него – крылья, к Богу летать…
Радуясь впечатлению, показал заодно и золотые часы, сняв их с шеи и дав пощупать. Но когда Штаден открыл крышку – не было привычной музычки!
– Что это? Испортились? – Всполошился: вдруг время его истекло и Господь остановил счёт его?
Штаден, стянув наручи, покрутил что-то:
– Тута-сюта этот кнопф[136] крутить кажды день-денско, тагда работай часы!
Выхватил у Штадена часы:
– Какую кнопфу? Вот эту? А я думал – она для красоты…
– Найн, эта репетир – для заводить… И стрелка другой места стафливать… Я знай – майн брудер, брат, такой часы имель, пока не умираль…
У него отлегло от сердца – стрелка побежала по кругу.
– А мне подлый Шишмарёв ничего не сказал! – Сердито крикнул: – Эй, Шиш! Гадёныш! Ты чего, дурья башка, не сказал, что часам завод нужен?
– Разве не говорил? – переспросил из дверей Шиш.
– Ну ты и лябзя безмозглая! – искренне удивился. – День-ночь языком мелешь, а главного сказать не удосужился! Меня чуть омрак не взял! О! Вот всё так, Хайнрих Володимирович! Что я тебе говорил? Если не вор, то дурак! Если не дурак – так плут! Куда бежать от них? – И опечаленно-угрюмо смолк.
Немец стоял молча, опустив глаза. Не знал, что отвечать. Куда бежать? Все, кто в папских владениях нагрешил, – бегут прятаться в Московию, а куда бежать московскому царю? Смущённо подвигал литыми плечами, признался:
– Не знай, касутар… Ты сама лучше снай…
И сообщил второе дело: он по просьбе царя собрал сотню наёмников для охраны, все иноземцы, люди верные, в Москве в разных местах живут, но по сигналу могут быстро собраться и плыть по приказу куда угодно.
– А куда плыть? – не понял.
Штаден напомнил, что государь на кораблях куда-то собирался плыть.
– А, ну да… Ну да… Англия… Аха-ха… Наёмники? Ну, пусть ждут, пока я соберусь… И ты жди от меня весточки – или с человеком, или по птичьей почте, что Шлосером налажена. Как прикажу – явишься с наёмниками! – И принялся напяливать часы на шею.
Штаден заметил: раз часы стояли, надо стрелки переставить. Полез в стальную запазуху и извлёк здоровенную серебряную пузатую луковицу – посмотреть правильное время.
Спросил с загоревшимися глазами:
– О, у тебя тоже есть? Откуда?
– В Нофгород взяль… – брякнул немец и, установив стрелки на царских часах, хотел уже было спрятать свою луковицу, как увидел властно протянутую руку:
– Новгород! А ну покажи! Дай сюда! Ну-ка!
Пузатая серебряная кругляшка была осмотрена, взвешена на руке, после чего Штаден получил взгляд исподлобья:
– А говоришь, что в Новгороде одну рваную рухлядь взял! А это что? Золото-серебро сдавать – знаешь правило? Сдавать надо! – Штаден, поняв свою ошибку, сконфуженно умолк, только глазами хлопнул, когда его луковица оказалась на шее у кайзера, рядом с крестом и золотыми часами. – Так-то вернее будет! Всё серебро и золото в державе – царёво, моё! Какое третье дело? – повеселев от самозваного подарка, спросил.
Штаден обескураженно мотнул головой:
– Я привёз шифф[137] -майстера, один холлендер, голландски… Фсё умеет… Корабели в Малага строил… На Москау в Наливках жифёт…
– Пьянчуга, что ли? Выпивоха?
Слобода Наливки была отдана батюшкой Василием иноземцам, чтобы те там обособленно грудились и Москву не смущали своими пьяными мордами: москвичам разрешалось пить только по праздникам, а немчуре и другим инородцам – когда вздумается.
Штаден со скрежетом повертел рукой:
– Так… чут-чут выпивай… Но шифф-гроссмайстер! Всё знай, понимай! Много корабель строй! За дферь сидить… Зфать?
– Зови!
Штаден со скрипами и стуками вышел, вспугнув кроля, начавшего с перепугу перебирать лапками по перине да по елдану, коий от этого стал напрягаться.
Это понравилось. Прижал кроля через перину, повозил им, как тряпкой, – елдан укрепился, возрос, сладко взныл, позвал…