Совокупился вторым браком, взяв черкешенку княжну Кученей, дочь Темрюк-хана. Перекрестил, назвал Марией Темрюковной и прожил с нею восемь безумных бешеных лет, но и она вражьим коварством отравлена была.
Потом надо было вступать в третий брак – и для нужды телесной, и для малых детей, ухода требовавших, и для дальнейшего чадородия. Избрал себе невесту Марфу, дочь Василия Собакина; но враг воздвиг людей враждовать на неё, и подвергли её порче – она только две недели побыла в жёнах, ни с того ни с сего почернела, зачахла и преставилась, даже до разрушения девства!
Четвёртым браком сожительствовал с Анночкой Колтовской, не по своей воле в монахини ушедшей. После пятым браком сочетался с той, чьё имя запечатано молчанием, а тело за измену спроважено в лучший мир заживо вместе со смелым хахалем.
Ничего, и злыдни, кто в убиении его жён часть принимал, спроважены туда же, где пребывают все иные его обидчики! Он никогда ничего не забывает!
О, месть сладка, особенно отложенная, когда знаешь, что врагу жить осталось столько, сколько ты ему сам назначишь! И особо жгуче проворачивать в голове казни, коими он будет умерщвлён!
Вот враг стоит, лицемерно глаза долу опустив. Думает, как бы тебя обмануть, завести в тупик, объегорить. Но нет, вижу тебя насквозь! И дни твои сочтены на моих пальцах! И участь решена! И род твой обречён на пресечение! А пока – жри, пей, прелюбодействуй, наращивайся в жире, наливайся похотью и жди своего смертного часа, как ждёт рогатый скот, жвачку жуя, пока люди не решат его зарезать! Моё отмщение, и аз воздам! Никто не избежит!
По приказу нашли Биркина. Ему было коротко сказано, в чём суть, показано дырявое бельё и велено сделать поголовный розыск всех, кто к белью причастен и кто эти проторочи прокрутить мог, явно по злому умыслу.
– Будет исполнено, – поклонился Биркин, забирая бельё, но был остановлен:
– Стой-ка! Ещё поглядим!
Стали рассматривать распашонки. Вот незадача! Края ровны, словно от пули… И все на одном месте, на сердце… Нет, это не мыши прогрызли – зубчики бы остались… Коловоротом, что ли, сверлили? Гвоздём? Или сложили одно на одно и прострелили из мушкетона или пистоли? Но нет следов пороха! А если сначала прострелили, а потом постирали и погладили? Однако на каждой рубашонке только одна – входящая – дырка, а выходящей нет, поэтому Биркин решил:
– Если бы насквозь прострелили – то было бы по два прострела на каждой распашонке, а тут – по одному! Нет, каждая рубашка отдельно дырявлена! Да и дыры сии для картечи велики, а для пули мушкетона – малы. Нет, тут другое!
Важно поддакивал, хотя в огневом бое не очень разбирался и огнестрелов остерегался, предпочитая по старинке кинжал, нож или кистень, даже запретил стрельцам в крепости огневые ружья носить. А Биркин был любитель стрельбы, как все, кто долго по фряжским странам ошивался, и при всяком удобном случае бухал из ручницы, иногда не удерживаясь от пальбы по безвинным псам.
Вдруг чуть не подскочил от мысли: может, всё наоборот? И дыры сделал сам Бомелий, проклятый ядник, по просьбе Анюши? Да, да! Проколол своим инструментом, коего у него предостаточно для всякой христопротивной мерзости!
Но зачем Анюше гнобить собственную дочь? Какой ей Божий, человечий или бесовский смысл и толк это делать – на свою родную кровинку порчу и сглаз наводить? И куда уж больше сглазить можно, чем есть: лежит дочь бревном, под себя калится, губами еле шевелит, чтобы кашей накормить – руками рот открывать приходится, сама не в силах челюстью двинуть… Нет, тут что-то непонятное, опасное, тугое, тёмное, ёмкое, засосное, как трясина…
А не против него ли всё это затеяно? Очень возможно. Враги многолики и многогранны, а он один как перст, как тот огромный каменный столп в пустыне, что в год на полногтя в песок уходит, а когда весь уйдёт – и миру конец! Господи, дай так уйти из мира, чтобы все дела завершить и достойную смену на трон водрузить! А Анюшу с дочерью надо в монастырь к Мисаилу Сукину срочно отправить. У него как раз строение в два жилья свободно стоит. Пусть живут там, а монаси за дочерью уход дадут. А то жаловалась давеча, что устала с дочерью маяться. Устала? Вот и отдохнёшь в монастыре! Кстати, и мои рука и сердце освободятся. А то я, умник, предлагаю королеве Елизавете идти ко мне в жёны, а сам – женат! Это как понимать?
«Обставу и вещи отсюда взять можно… Или из Коломенского, там после переездов полно всякого скарба по подвалам раскидано», – начал привычно обдумывать предстоящее (не первую в монастырь в иноческий сан отправляет).
Украдкой, прячась от самого себя, краем мыслей, думал о том, что вдруг и на Анюшу срамная язва перекинулась… Хотя и не жаловалась, хотя и жил с ней последний раз месяца два назад – но кто знает? И что это будет: он вылечится, а она опять его заразит? Значит, жить с ней не надо, не можно, нельзя, ни к чему… В монастыре тело усмирят постом, а пост всякие язвы куда скорей лечит – недаром лекари советуют при болезнях меньше жирного да тяжёлого жрать, дабы не обременять тело непосильным трудом…
Удручённый этими мыслями, отпустил Биркина, сказав, пусть не мешкая разыскивает, кто это дырки в бельё наставить ухитрился, а завтра будем о делах говорить. И ещё – пусть вызовут крымского посла Ахмет-хана.
– Слушаюсь, государь, – поклонился Биркин.
Вспомнил:
– Я проглядел несколько дел, тобой привезённых. Там меж листами какие-то рисунки с людей. Что сие?
Биркин кивнул:
– Это, государь, лица тех, кто мне бумаги, челобитные и прочее нытьё подавал. Правда, занятно? В Вологде встретился мне парень – людей на торжке рисовал так искусно, что диву даться можно. Я и взял его с собой в суд, а там приказал рисовать тех, кто тебе челобитьё, доносы, доклады и другое пишет, какой он есть человек с виду, чтобы ты самолично увидеть смог. Лицо ведь много о человеке поведать может! Жирен – значит, вор, излишне худ – сдерживается или болен. Глаза беременны – пьёт. Криво волосы обкорнаны – неряха, он и в делах будет нечист! В Голландии такое уже давно есть…
– Умно! А где этот малевала?
– Тут, в слободе обретается. Открытая душа! И рисует лепо! Пришлю, когда велишь!
В предкелье отирался Шиш, проводил Биркина злобно-завистливым взглядом, прошептав что-то вроде:
– Ишь, шляется, шлёндрит… – И всунулся в дверь: – Разрешишь?
– Ты чего? По делу или как?
Шиш вытащил из-за пазухи свёрнутую трубочку:
– По алмазному делу. Роспись надобного, контору в Антверпене обнести.
Вначале хотел фыркнуть на это дело, но перерешил:
– Ну, давай. Кто писал? Ты сам? Не верю, вертопрах! – И, не обращая внимания на горячие уверения Шиша, что он зело грамоте обучен и даже одну книгу читал, пока не потерял, вырвал роспись и отослал Шиша, велев дать покой, не то от мирских дел голова в котёл разбухла.
Но не заснуть, не отойти от суеты, шелухи, мешанины, где шевелился железный Штаден, однорукий корабел протягивал помодорен, тускло отсвечивали рыхлые ягодицы старой Еленки, дочь, лежащая пластом, – только глаза живы… Курчавый слуга в корчах на полу… Пряные запахи в кладовке, где тихо сговариваются о чём-то страшном Бомелий и Анюша…
Сел, отодвинул сопревшего Кругляша, поднёс к свече Шишову вкривь и вкось написанную бумагу, развернул: «Для сего тайного грабежа Алмазная контора надоть бумаг подложны для проезду и бумаг подорожны на товар, одёжи купецка на дюжину людишек, 6 сани до границ, а там пересели, две дюжина бочка красная рыба, воз меховая рухлядь. Надоть деньги: на прожитьё, кошт, купить оружье и особливо струмент, как то: кусачи крепкие, клещи, отжима, отпирки, зубила, также фряжеску солдатску одёжу и всяко другое. На всё про всё – 100 рублёв золотом».
Вот оно как! Грабители нашлись! Дай им то да сё, да сто золотых целковиков! Как же, держи мошну шире! Прощелыги дворовые, а не грабильцы! Кто грабит – денег не выпрашивает, да ещё сто рублёв! И этот дроволом хочет кусачами и зубилами Алмазную контору вскрывать? Да он в своём ли уме? Там двери, верно, из чугуна, в три слоя! Замки хитрые, запоры, охрана чуткая… Нет, там без подкопа не обойтись. Их клещами не возьмёшь. Их надо порохом взрывать, как казанские стены. Жаль, пороховика-немца убило, светлая ему память, а то можно было бы… – взбрели опять на ум озорные мысли – не поехать ли самому с Шишом в Антверпен контору брать. Вот была бы забава! Башлык натянуть, в купецкое облачиться, нож в сапог, кастет за пазуху, и – эйя, эйя! Гой-да!
Пока думал про грабёж фрягов, какая-то чуткая мысль настырно и упорно пробивалась с другой стороны. И вылупилась наружу: надо ехать за советом к баке Аке! Ведь она единственная осталась из кровной родни, всегда спасала и выхаживала его. Поможет и ныне.
Как это раньше не пришло на ум! Кто лучше баки Аки объяснит, что означают эти проторочи? И срамную язву ей показать – она травы целебные назубок знает. И насчёт жены Анюши с дочкой совет даст, отсылать ли в монастырь, – ведь именно бака Ака когда-то выбрала ему вечно любимую Анастасию из сотни девок, указав глазами: «Она!» Как в воду глядела!
Заодно и проведать старуху. Видел бабку редко, она только два раза приезжала на хромой телеге, чтобы внуку в ноги кинуться, прося за своего старшего сына, царёва дядьку князя Михайло Глинского, – тот был крикодёр и торопыга, вынь да положь, что он хошь!
Ох и нахлебался же горя с этим дядькой Михайло! Давно бы на Соловки упёк или на виселицу отправил, не будь Михайло родной кровью и не проси за него бака Ака. Был, был достоин смерти! Но рука не поднималась на дядьку, коий один был ему в юности мужской подмогой и поддержкой. Кто его соколиной охоте обучал? Кто драться натаскивал? Кто из передряг спасал? Кто украдкой совал монеты, когда Шуйские запретили молодого царевича привечать? Кто был конюшим на его свадьбе с Анастасией? Кто чашу с золотом держал, когда он на царство венчался, пока другой дядька, князь Юрий, из неё монеты загребал и сыпал так обильно, что ухо чуть не срезал острым дукатом – пришлось даже шапкой Мономаховой укрыться, шикнуть: