Про Казань и Астрахань и речи нет – оставшиеся там татары того и ждут, чтоб к Гиреям перебежать. Только дай им поблажку – тотчас к крымчакам перетянутся. Ещё бы – родная кровь, из одного гнезда с Алтая все их татарские и турские ильхамы вылетели. Или, того хуже, Астрахань через Гирканское море с Персидой стакнётся и под её ложное крыло отлетит. Что тогда? Перс у нас в брюхе сидеть будет?! Если не ты врагов одолеешь – то они тебя сожрут! Так создан сей мир, и не нам с Богом препираться!
Или вот – кое-какие безумные дьяки кричат: «Зачем нужна нам эта снежная пустыня, страна Шибир? Сколь на её захвате людей полегло, а сколь ещё будет? Сколько денег на её удержание уходит, сил, воинов, кошта?»
А затем нужна нам Шибир, безмозглое вы дурачьё, что вокруг Новгорода белка кончилась, соль из Вычегды вычерпана, в лесах мелкий зверь повыбит, пчёлы от пожарных гарей на восток ушли, мы же, кроме меховой рухляди, мёда и пеньки, ничего продавать не умеем! А в Шибире – и соболь, и песец, и кедр, и серебро, и золото, и камни-самоцветы! Через Шибир до злой Америки дойдём, их золотишком и помодорен попотчуемся – чем плохо?
При мысли об Америке отставил еду, откинул одеяло и принялся ощупывать елдан, с отвращением вспоминая, что ночью – то ли во сне, то ли наяву – кроль Кругляш вылизывал ему язву, отчего становилось легко и весело. Ощупал елдан – да, болона как будто спа́ла… И гнойное сочиво не так обильно точится…
Ангел-кроль послан вылечить? Бог наказует, мордой в грязь кидает, но и милует, прощает, помощников подсылает, за шиворот из праха вздымает, дальше идти веля. Не то странно, что человек рухает, а то, что восстаёт!
Крикнул Прошке умываться – и пусть рясу готовит, на что Прошка вдруг стал ворчать, что государю в выношенных рясах таскаться не пристало, пора и царское на себя надевать, как того сан требует.
Осадил его:
– Молчи, дурачина! Я ж не в азяме мужицком! В рясе – сподручней, вольготней. Поносил я царские вериги, хватит, спина болит! Деда Ивана парадная одёжа в пуд выходила – столько золота, серебра и каменьев было на ней нашито. А батюшка Василий? Его выходная шуба с кафтаном не меньше на полтора пуда тянула. И что? Крестец у батюшки скукожился, еле ступать мог, падал. Если б от ножного нарыва не умер, то от крестца б преставился. И деда Ивана на старости лет в креслах носили…
После мытья прилёг на ковре среди расшитых подушек и длинных, удобных под локти мутак из царьградского приданого бабушки Софьюшки. Отхлебнул урды, крикнул:
– Родя, входи!
Биркин под шубой был в немецком платье, бородка подстрижена, лицо ровно, глаза безмятежны. В чистых малых руках со скромными двумя колечками сума.
Заинтересованно пощупал камзол:
– Что за ткань? Дивно! Аксамит, нет?
Родя, сдержанно улыбаясь, объяснил:
– Это, государь, новая ткань, в Англии изобретена, буравчатый вельвет называется. Мастер Джон Тайс выдумал и патентное письмо на него получил. Сия ткань – разная: с малыми бороздками, с большими, в поперечину, в ёлочку. По-аглицки velvet значит бархат…
Завистливо вздохнул:
– И где берёшь такое? Бриты подарили? Ты их язык понимаешь? Жаль… Ну, говори, что про дыры нарыл. Кто супостаты?
Биркин опустился на ковёр:
– Все бабы, к белью причастные, открещиваются и большие глаза делают, когда я им проторочи показывал. Я был и у царицы, и у княгини, и в портомойне.
Это не удивило. Знамо, открещиваются – кто ж своей волей своё ведунство и колдовство признает? А если поискать поглубже, пошире? Инквизисты ведьм вон как только не выясняют! Бросают в воду: потонула – значит, простая баба. Всплыла – ведьма, тащи её, мокрую, на костёр, лучше чадить будет! Или со скалы кинут: полетит – невиновна, разобьётся – ведьма. Или в комнату с зеркальными стенами загонят – ведьма через пару дней своим ходом с ума сходит и всё выкладывает.
– Возьми «Хексенхаммер»[145], почитай, там все их уловки прописаны. Я с Бомелием не одну ночь сию почтенную книгу постигал.
Биркин на это заметил: не мог же он топить царицу или княгиню Марью Борисовну? А инквизиция – это глупое зверство и поповское самоуправство, и более ничего. Вытащил из сумы злополучное дырявое бельё, положил на тавлу:
– Я начал с большого конца. Опросил царицу, когда она проторочи в первый раз заметила. Ответила: «При перекладке белья из сундука в рундук». – «А когда бельё в сундук клали – дырки были?» – «Не знаю, – говорит, – не видела». Засим спросил княгиню Марью Борисовну, что бельё гладит. Та твёрдо показала: бельё к ней целым пришло и целым ушло. Далее был в портомойне, говорил с одной…
Прервал его с некоторой тревогой:
– Как зовут? Не Еленка?
– Нет, Анисья, их главная. Она говорит, что да, бельё тёрли, отбивали, сушили, но божится, что бельё без изъяну на глажку ушло. А с самого начала рубашонки эти кроила и шила рукодельница Арина, да её опросить не удалось, ибо внезапно усопла в прошлом месяце, хотя и была молода.
Это насторожило:
– Вот! Вот! Как так: молода-здорова – и вдруг усопла? С чего бы это? Нет ли тут закавыки? – но Биркин спокойно ответил, что, возможно, просто совпадение, что швея усопла сама по себе, без касательства к дыркам, ибо швеи часто колют себя при работе иглами или чем другим острым, отчего вскакивают нарывы, язвы, даже антонов огонь.
Недоверчиво покачал головой: «И то верно. Хоть и странно!»
Биркин вытащил из сумы лист.
– Вот, я у царицы роспись всей её сундучной рухляди забрал, на всякий случай… Читать? «Сундук кипарисной, окован белым железом: 2 сорочки женские, тафта жёлта, 5 сорочек тафты белой и червчатой, 2 сорочки дорогие, у одной рукава низаны жемчугом, а у другой шиты золотом; 8 поясков верхних и нижних шелковых; 3 сорочки полотняных; 3 рушника с золотом кисейных; утиральников белых 10 штук, 14 ширинок, шиты золотом и серебром, с кистями; 6 распашонок полотняных; 3 сорочки нарядных полотняных гладких, нашивка, пояски червчатые с золотом…»
Прервал Биркина:
– Стой! У кого были ключи от детского сундука?
– У царицы. Говорит, с собой носит всегда.
Насмешливо скорчил лицо:
– Да? С собой носит? А когда моется или на помойном ушате сидит? Да и повторить ключи – проще простого: на воск положи, вдави, дай ключарю – он тебе за алтын что хочешь смастерит! – сам думая, что надо у Шлосера спросить, не заказывал ли ему кто ключей.
Выходит, дырки видела только царица Анюша. Что же теперь делать? За эти дырки Анюшу на костёр возводить и пыткой жечь надо! Сего дня дырки для дочери, а завтра – яд в питьё, отраву в яства мужа! Нет, надо её в монастырь отослать!
Но признавать открыто, что царица – колдунья и ворожея, ни перед Биркиным, ни перед кем другим негоже. Поэтому веско сказал:
– Всё на Бомелии сходится. Сам посуди – не будет же мать, в муках рожавшая, свою дщерь травить и гнобить? Зачем? Значит, проклятый маг сделал! Ты был у него? Опрашивал? Его сторожат?
– Да, государь, тройка стрельцов вкруг дома ходит. А он сидит возле печи, как сыч нахохлен, слуга на лысине уксусные примочки меняет. Клянётся и хнычет, что ничего не знает: пришла-де царица, что-то принесла под подолом, он даже не успел толком разглядеть, что это, как царь налетел, избил безвинно до смерти!
Но уже решив, что делать с женой, он упрямо повторил:
– Оба виновны! Царица уже в том повинна, что скрыла такое важное дело от мужа. Не к мужу пришла, а к колдуну направилась, тем самым неуважение к мужу проявив. Что будет, если жена по разным мужикам за советами бегать начнёт? Они ей такого насоветуют, что всю жизнь чужих детей нянчить будешь, рогат и унижен. Нет, это грех непослушания, да немалый! А старого ли́са пока не трогать – пусть сидит у себя в закуте до времени как приманка – авось какой-нибудь злой дух и клюнет, сунется в гости…
А Биркин понял: царь уже знает, что ему делать и кто виноват. Только повёл бровью на бельё:
– С этим – что? Выкинуть? Сжечь?
Вдруг пришла счастливая мысль:
– А зачем? Вот кролю подстилу сделать! Ангел любую порчу снимет. Раздерём в клочки! Держи!
И, вставляя пальцы в дырки, принялись яростно рвать распашонки, после чего Биркин отнёс обрывки в угол, бережно приподнял кроля, не думавшего прерывать свой безмятежный сон, подсунул под него весь ворох. Кроль утоп в материи, был едва виден и вдруг громко, по-кошачьи, заурчал.
Сразу успокоился, приняв урчанье за добрый знак и думая: хорошо, что вовремя заметили проторочи, ни одной из дыравчатых рубашонок на дочь не успели надеть, а это главное! Хлопнул рукой по доске:
– Не забыл, как кисмет испытывать? Сыграем?
– Как скажешь, государь. С тобой готов вечность играть. Тут у меня подневный отчёт по поездке, – полез Биркин в суму.
– Терпит! Позже. Урды желаешь свежей?
– Нет, благодарствую, обойдусь.
Подкидывая и потрясая в пригоршне зари – махонькие кубики слоновой кости с чёрными точками, насмешливо поглядывая на замысловатую одёжу Биркина, вспомнил одно важное секретное дело:
– Пока играть начнём – слушай. Надо составить подробную роспись всех немцев и других иноземцев на Москве, в Болвановке, в Наливках и в других местах – что-то много их развелось! Надо узнать, где их и сколько обитает, и всех переписать особо. В Посольском и Хлебном приказах бери списки, я грамоту дам. Пошли людей по домам проверить, кто чем занят. – Помолчал, перебрал чётки. – Заодно и Приказы проверим. Не то взяли наши стряпчие обычай себе кошт присваивать! Иного иноземца давно нет – или помер, или к себе убрался, дьяки же шельмуют, его корм себе берут, а подписи подделывают. Посему надо вживую посмотреть, кого где сколько. Всех по головам пересчитать, с чадами и домочадцами! Ныне, слава Богу, войны нет, тихо, все выдохлись, силы копят, посему и перемирие. Но если опять большая война грянет, то от наших нутряных иноземцев много плохого ожидать можно. А по точным росписям в одну ночь всех подчистую отделаем – ударим как гром, исчезнем как дым!