Вспомнил – а, это подарок Саид-хана, воеводой Вихрей при досмотре отнятый, за что было поручено всё имущество у этого Вихри забрать.
– Молодцы, орлы! А остальное где?
Клоп был рад обстоятельно объяснить:
– Остального много чего взято, на Москву вывезено, в кладовом подвале сидельцы опись пишут, чтоб в казну сдать. Сам Вихря под стражей. А это я привёз – ведь ты особо за птицу беспокоился.
Рассматривая подарок и думая, что про это дело совсем забыл (а раньше ничего не забывал), забормотал:
– Это ты приятное сделал! Ценю! Знатная вещица! А помнишь, как мы в детстве старьёвщика обокрали и дюжину мраморных птиц из его лавки слямзили?
У Клопа разгладились морщины узкого лба:
– Как не помнить! Весело было! – Этих каменных птиц они потом стали ради забавы со стены в толпу татар швырять – кому по затылку, кому в лоб, кому по шее, а татары на небо пялились – откуда аллахово наказание летит? – Да, всяко было… А птаха сия серебряная ещё песенку поёт, если ей ключ в задок вставить – там, под камнем, приторочен. Будь здрав, государь!
И Клоп заснежил прочь большими шагами.
Не выпуская из рук подарка в тряпице, думал, что не ошибается в Клопе, – мог же тот птицу утаить? Ан нет, озаботился приятное сделать, привёз.
Разное мельтешило в голове, но всё перебивала ноющая мысль о Кудеяре-Габоре, не давала покоя. Как? Неужели был тут? Ох, горе!
С одышкой взобрался по пустому крыльцу. Тихо, приказывая ступеням не скрипеть, дотянул до парадной палаты, где раньше принимались послы, текли пиры, стрельцы заряжались на охоту, опришня кипела, Габор стоял… В нынешний приезд решил палату закрыть, велев предварительно столы и лавки рогожными чехлами от моли и мышей остеречь.
Отпер палату своим ключом, толкнул дверь и, ощупью дойдя до подсвечного ставника, запалил свечу.
Палата велика. По стенам – лавки под рогожей. На полу ковры под парусиной, чтоб персидское шитьё не гадить. У стены – трон. Над ним – древние часы из Кремля, только день-ночь показывают, чего предкам вполне хватало. За троном – тёмные проёмы, ведут в малую домовую церковь с куполком – в эту угрюмую церковь тоже в последнее время не наведывался, предпочитая молиться у себя перед образами, а то и просто молча – в сердце.
Сел на трон из слонового бивня. Погладил резные ручки. Скинул башлык.
Тут сидеть всегда было жарко и неудобно. Ещё бы! Трон, подарок покойного хана Ядигара, невелик, не то что огромное седалище в Кремле. Щуплый Ядигар, видать, на себя сиденье мерил. Конечно, трон красив, весь под резьбой, но когда в него надо втиснуться в шитом золотом становом кафтане, да поверх него – опашень на меху, с жемчужной каймой, сверху шуба, горностаи на плечах, и золотой крест с цепью, и бармы, и шапка-венец, скипетр с державой, жезл, складень трёхстворчатый? А что делать? В немецком камзольчике щеголять? В одном платье ходить – удел смердов, а для царя бесстыдство и бесчестье, без пяти одежд – никуда! Вон дед Иван в пуде одёжи выходил, индо качался, под руки со всех сторон вели, чтоб не завалился набок!
Здесь, в парадном чертоге, собирался опришный Орден, чтоб вместе идти в трапезную на еду, в церковь на молитву, в налёты на врагов государских. Во главе ордена – он сам, царь-игумен. Келарем – Афанасий Вяземский. Малюта – пономарь. И пять сотен самых смелых, дерзких и преданных братьев-опришников. С утра все должны быть на службе и петь часа по два. На трапезе царь-игумен раздавал пищу, сам не ел, пока последний из братьев не долижет свою миску. Потом все шли обратно в парадную палату, где царь-игумен, потрясая мечом, призывал и приказывал:
– Как Господь разделил хаос на свет и тьму, а землю – на сушу и воду, так и я разделю народ мой на праведников и греховодов! Праведников одарю и приласкаю, а грешников обращу в пыл огня пожирающего! Гореть им тут, на земле, в аду! Пусть все лицезреют, каково грешить против государя, державы и Бога! Братья! Точите палаши! Вострите крестоносные пики казнить христопродавцев и врагов! Да поможет нам Всевышний! Эйя! Гой-да!
И братья вздымали ножи, кистени, бердыши, повторяя хором:
– Да будут грешники гореть в земном аду! В аду! В аду! Гой-да! Гой-да!
И этот Габор-Георг Жигмонтович тоже тут стоял, среди других наймитов! Гордый поворот головы, орлиный нос, важная поступь. И всегда в шлеме – наверно, чтоб лица не разглядеть. А имя Кудеяр вовсе не Кудя Ярый, как думает Клоп, а от Худияр, от персиянских слов «худи» и «яр», что значит «Друг Бога». Ни больше ни меньше – Божий Содружник, Побратанец! Вот оно каково!
Случился с этим Габором-Георгом даже разговорец, малый, но бранчливый. На одном сборище царь заметил, что у этого Габора-Георга из колчана стрела выпала. Сказал об этом, даже посохом указав, а Габор этот так нагло вкрутую посмотрел и говорит что-то занозистое: мол, что у кого выпало – тот пусть и поднимает, а мне чужого не надо, мне бы своё, злыми людьми отнятое, воротить!
Тогда эти слова показались странны, но чего от иноземца не услышишь – может, одно хотел сказать, а другое вывернулось? А ныне те змеиные слова ясны и понятны: «своё, отнятое злыми, воротить» – значит царство и трон возвратом взять, а «чужое» его брат-вор Иван украл. Жаль, тогда не знал, кто стоит тут!
А если бы знал – что бы сделал? А что христианин должен сделать, брата обретши? Обнял бы, поцеловал, предложил бы вместе править, как Борис и Глеб, – что есть на земле лучше братского плеча и мудрого старшего слова? Ведь Кудеяр-Георгий – смелец, хитрый воитель, опытный умелый ратник. И хитрый какой! И скрытный! Стоял тут – и не бросился на Ивашку-самозванца, не распорол ему брюхо своим кинжалом, а тихо всё выведал, разнюхал, ходы-выходы осмотрел, чтоб сподручнее было прийти окончательно грабить и убивать… «Багатур», – назвал Кудеяра в разговоре Ахмет-хан, что значит «молодец, богатырь». В самый бы раз такого старшего брата!
С детства был лишён старшего братского плеча. Куда там! На нём самом ледащий младший брат Юрий висел аки вериги – ни пользы, ни радости, одни слёзы. А сколько им пришлось терпеть в сиротах?! В палатах – рёв и ругань бояр, всякая дворовая погань шныряет, поклёпы на усопшую матушку возводят, брань на покойного батюшку сыплют! На пол харкают! Тычки, издёвки, язвы, смехи!.. То нарядят по-царски его, восьмилетнего Ивана, как куклу на трон водрузят, а сами, сивогара нахлеставшись, с хохотом по полу на коленях ползают, покатываются. Потом сгонят с трона в толчки, в наказной чулан посадят, голодом кормить будут, жаждой поить, холод на заедки… Было даже – миски на пол ставили, ложек не давая, – приходилось им с братом по-собачьи выхлёбывать пойло, чтоб не околеть от голода!
От былых унижений помимо воли обильно потекли слёзы.
Начал шмыгать носом в рукав тулупа, утираться шапкой.
На шум появился сторож Власий и, не разглядев, кто там квохчет на троне, попытался грозным голосом вопросить:
– Хто свечу жжёт? Хто тута? – но вместо грозы вышли хлипкие мелкие старческие хлопки: «хт-хт-хт-хт…»
Исподлобья глядя, буркнул:
– Проваливай!
– Ты, государь? Нюнишь? – узнал старик.
– Тошно мне, Власий.
– А чего скорбеть? Войны нет, враги притихши, жратва есть, всё хорошо. Пошто Бога зазря теребить?
Со вздохом сполз с трона, рукоятью посоха затушил свечу:
– Прав ты. Счастье кругом, благодать, только мне одному нет покоя, окаянному! Запри палату! – и отправился по ступеням, бессильно утирая слёзы, еле передвигая ноги в валенках и отгоняя стрельцов, кинувшихся на помощь.
В келье, дав Прошке стянуть тулуп и переобуть в чёботы, велел зажечь ещё пару свечей, чтобы рассмотреть подарок и этим утишить взбудораженный дух.
Птица была редкой красоты: выделана до мелких перьев и грудного пуха. Рубинцы вместо глаз, а ветка – из зелёной яшмы, что так ему люба и похожа на ту, кою Строгоновы с Яика присылают. А вот и ключ. «Вставь ключик в задок – она и запоёт!»
Птица зачирикала китайскую дураковатую музыку, закрутилась на ветке.
Ну, Саид-хан, спасибо! Таких подарков от ханов и царей не дождёшься! Надо бы Саидке что-нибудь дать. Пусть он в школе толмачей детей своему языку учит. А что? Их тарабарщина скоро зело нужна будет – страна Шибир быстро осваивается. Дай срок – и хана Кучума скинем!
Одушевился этими мыслями, но как-то странно прорезалось в пику: зачем эта Шибир, коль скоро ни соболя, ни песца никому не надо будет – Англия великую шерсть делать начала, в коей ходить так же тепло и пригоже, как в соболях! Кто же платить будет втридорога, если за дешевле купить можно?!
Да и те правы, кто говорит: если всё дальше безоглядно идти на восток, то держава может и треснуть посредине, развалиться на куски. Заберёшься глубоко на восток – на западе гадить начнут, ибо что далеко лежит – то и охранять трудно. Качнёшься на запад – жди с востока разорений! Конечно, как говорил дядька Михайло Глинский, всегда лучше зайти глубже, чем не дойти, но вот вопрос – насколько глубоко? Но всё равно – надо Шибир воевать! Или мы её, или она нас!
И зашёлся в мечтах: если стать владыкой всей этой непомерной земли, от моря до моря, тогда и крестовый поход можно совершить, и никого просить не надо – своих богатств хватит войска снарядить! И папу на колени поставить! И весь христианский мир подчинить! И басурман окрестить! Повсюду храмы возвести, чтобы воссияло Царство Божие Христа на земле, а иные все пусть в безбожные тартарары провалятся – зачем они нужны, зловредные и зверовидные?
После, отхлебнув полковша урды и зажевав её калачом, поостыл. Стал теребить серебряную птицу, думая, что Саидку надо обязательно к школе толмачей привлечь. Вот, воочию видит: в классах сидят школяры – где в чалмах, где в туркском, где в немецком платье – пусть привыкают ту одёжу носить, кою придётся дальше в жизни таскать, ведь каков язык – такова должна быть и одёжа: не поедет же мой толмач в лаптях и сермяге в Англию перед их пэрами да сэрами позориться? Стыд и срам! Толмач должен и одёжу, и обычаи, и словечки знать, чтоб впросак не попадать, как один нерадивый толмачишко, коий недавно в моей беседе с венским послом вместо «хундерт таузенд»