[148] услышал «хунгер таузенд»[149] и перевёл как «голод тысяч людей», хотя речь шла о ста тысячах червонцев отступного, а не о каких-то голодных сотнях, отчего конфуз случился и сам дурак-толмач пострадал. Вот был бы иудей – не спутал бы, когда о деньгах речь! Уши навострил бы, переспросил, вызнал! Надо бы и Шабтая в школу учителем, по-ихнему меламедом, взять: свои домашние жиды иногда зело нужны бывают…
Но мысли соскальзывали с мирных дум, катились к Кудеяру, к грозным опасностям, с ним сопряжённым.
Жаль, Малюты нет, прибрал его Господь. Он бы Кудеяра в два счёта выследил и на подносе приволок. О, Малюта был меч и огонь, опора, кровный брат, с коим в походах не только хлеб и кров, но и баб делили: утром царь их брал, а вечером – Малюта, а то и вместе, разом. И ничего, здоровы были!
Прошка и Шиш стали укладывать его на сон. Уже из постелей дал им поиграть серебряную птицу, после, гордый их восхищением, велел не портить дорогую игруню, а поставить её на полку, где резной медведь из белой кости, золотая коробочка со святым калом, туесок с мумиё, баночка с терьяком, мазь от всех болезней, ещё какой-то порошок в коробушке – им безмозглый Прошка усердно растирал ноги государю, не поняв объяснений Бомелия, что это смесь соли, песка, сухой мяты и молотой лимонной кожуры предназначена для чистки зубов.
Вспомнив про то, ткнул ногой Прошку в бок:
– Помнишь, дурачина, как ты мне хидагру зубным порошком лечил? – на что Прошка, снимая со свечи нагар, беспечно окрысился:
– Зубов у тебя, почитай, уже нет. Чего их чистить?
Шиш, без дела тут же торчавший, поддакнул:
– Что рту помогает – то и для ног полезно будет! Что зубам хорошо, то и ногам не помешает!
Прикрикнул на них:
– А ну! Глядите, скоро и у вас во ртах пусто станет, оглоеды! Проваливайте! Ушат помойный вынесите, обвонь стоит несусветная!
– Я, я вынесу, – кинулся Шиш за загородку, но сказал оттуда: – А ушат чист. И обвони нет.
– Значит, ты ветров напустил, с тебя станет! Пошли вон! Свет задуйте!
Однако заснуть не мог. Разное ворочалось в голове, не давало покоя. Что за напасть – столько времени не могут взять Кудеяра! Или разбойник всех подкупил, и все знают, где он, но скрывают от царя? Нет, кто-нибудь, как всегда, выслужиться желая, раскололся бы. Видно, этого грабилу самому добывать придётся – отсюда, не сходя с места, по-своему, по-царски. Чего не сделал меч – подкуп сотворит. Осёл, гружённый золотом, города лучше всяких воевод берёт, не нами сказано!
Есть одна знатная вещица, сокровище, громадный лал-рубин, всем басурманским племенем особливо почитаемый и желанный. Пусть он свою службу сослужит! Надо преподнести его царю Гирею, сменять на Кудеяра, если только этот разбойный тать в Тавриде таится, как Васька Грязной в письме между строк доносит. Выдаст ли Гирей Кудеяра в обмен на камень? Должен польститься!
Ещё во время опришни нашёл чудесным образом в Александровке тайник. Во сне явилась матушка Елена, прошептала, что надо-де простучать стены на чёрной лестнице: там, подальше от разных загребущих рук, она велела замуровать одну сверкательную вещицу, цены не имеющую.
Проснувшись после вещей дрёмы, поручил верному мастеру простукать стены. Полое место с тайником было найдено, но мастера пришлось отдать Малюте, ибо невозможно было оставить его жить с такой тайной на сердце. Мастер был умерщвлён быстро и без мук, его жене выплачено солидное пособие, а дети приняты в слуги при дворе.
В тайнике обнаружилась коробушка, в ней – красный лал-рубин с куриное яйцо на золотой цепи, а по бокам – ещё по три алейших лала.
Припомнилось не раз слышанное в детстве, как матушка Елена с дядькой Михайло о каком-то басурманском лале чуть не до драки препирались: дядька орал, где лал, а матушка божилась, что в казне покойного мужа Василия никакого такого лала не было, а если и был, то украден, сгинул, пропал, она его и не видела. На самом же деле камень был ею запрятан. Эх, видно, у нас на роду написано из-за камней ссориться! Дед Иван из-за даренья в неверные руки жемчужного ожерелья бабушку Софьюшку чуть со свету не сжил, а всю её родню из Московии изгнал!
На лале были гравировки неведомых письмён. Самолично списал сии письмена. Выяснил обиняком, что это – единственный на свете камень с надписью, зовётся рубин Тимур-ленга, по имени великого эмира Тимура Тамерлана. Камень был найден и огранён лет тыщу назад, спервоначалу принадлежал индийским махараджам, потом попал к Тимуру со всей Индией в придачу. Был всегда при нём, но однажды странным образом исчез.
Окольным обиходом, от старых бояр, было дальше узнано, что сей рубин оказался в московской казне. Кто-то утверждал, что камень был выигран у Тамерлана в тавлу. А кое-кто шептал, что был отдан Тамерланом московским князьям в обмен на две тысячи белокурых красавиц…
Как бы то ни было, его, Ивана, этот камень чем-то отталкивал – никогда его не носил, хотя с детства любил наряжаться и примерять на себя самоцветы и золото. Возможно, виной тому – наставления волхвов, учивших, что драгоценный камень должен быть чист и прозрачен, а если на нём царапины, гравировка или, того хуже, басурманские письмена, то волшебная сила из него через эти раны и шрамы ушла, а бесовская вселилась, превратив в простую булыгу, даже хуже булыги, ибо беси в простые камни не лезут – чего им там делать? Беси лезут в дорогие, блистательные камни, чтоб к их хозяевам, сильным да богатым, поближе оказаться – ведь такими крутить-вертеть куда как выгодней и занятнее, чем дураками-бедняками! Недаром жиды говорят: «Главное, не самому иметь богатства, а иметь власть над теми, у кого они есть». Пусть теперь сей лал хорошему послужит – сменять его на Кудеяра! Если Тимур отдал рубин за две тысячи дев, то неужели Гирей не отдаст мне за него одного-единого человека – Кудеяра?
И разве первый раз золото и камни на людей меняются? Вот сын покойного османского султана Сулеймана, Баязид, бежал от гнева отца в Персиду, к шаханшаху Тахмаспу Сефевиду, жил там припеваючи с семьёй, а через два года Сулейман выкупил его за четыреста тысяч золотых и тут же на границе казнил вместе с пятью сыновьями.
О Господи! Научи, что делать! Как седок наступает ногой на шею верблюда, чтобы тот опустился на колени, так и Ты время от времени кладёшь мне на загривок свою мощную длань, пригибаешь к земле, испытуешь, пробуешь! А я не ропщу! Нет, не ропщу! Я с радостью принимаю всё, ибо лучше тяжёлое Богово принять, чем лёгким сатанинским наслаждаться!
Сон начал морить его. В голове сметалось в кучу и тягучая ругань Клопа, и визги юрода, и наглый Габор-наёмник в шлеме с пером. И серебряная птаха, алыми глазами вперяясь, перья встопорщив и хохол распустив, всё взлететь пытается, но не суждено ей оторваться от каменной ветви и воспарить в небеса, где века текут в покойной тишине, без мук и скорби.
Был уверен, что камень поможет ему добыть Кудеяра. И заснул в счастливых мыслях, что не только в жизни, но даже в усыпальнице должен быть не токмо вход, но и выход. На всякий случай. И если султан выкупил сына с внуками и в тот же час казнил их, то я брата выкуплю – а там как Господь подскажет. Он – Решатель.
Слуги были довольны, что Клоп не остался ночевать во дворце, а убрался в слободу к своей бабе. Клопа все боялись. Прошке не раз попадало от него: и в детстве, и потом лупцевал нещадно. Но зачем он приехал? Зачем вызван царём? Не задумал ли государь что-нибудь с царицей Анюшей после этих дырок? Не по её ли душу явился? Клопово появление никогда не предвещало ничего хорошего!
Ониська не понимал, в чём тут дело: где Клоп – и где царица? – но Прошка по пути в печатню втолковал ему, что эта докука с проторочами так просто не закончится: раз царь на царицу Анюшу взъелся, подозрения заимел – всё, пиши пропало, грядёт опала!
– Но главная загогулина для царицы Анюши – та, что царь другую деву любит пуще всего. Про то нельзя даже думать, не то говорить, – понизил голос Прошка и тут же сообщил, что сам не раз слышал, как царь свою сноху, Евдокию Сабурову, в укромном месте в тесно́ты загнав, по рукам и бокам ласкаючи лапал, напевая: «У Доси – чёрны коси, очи жгучи, длани белы, нагитки алы, перси туги, ножки малы», – она смущалась и убегала, а если царь не отпускал – то и отбивалась зело прытко. – Не перечила б – на золоте б ела, из серебра пила. А ныне – что? Сиди в келье да смотри в стену. Скука! А нечего, дурёха, с царём рукобитничать и препираться!
Ониська, глубоко вздохнув, спросил, что с царицей Анюшей теперь будет (слуги любили её – она их не угнетала, бывала даже ласкова)?
Прошка развёл руками:
– А что угодно. Что ему взбредёт на ум, то и будет. Мало ли разного с царицами приключалось? Вот одну прям заживо за измену похоронили! Не веришь?
Да, одну из цариц, чьё имя запечатано, невзначай с полюбовником застали. Вызвали Малюту Скурлатовича. Тот, приехав с двумя гробами и верёвками, первым делом разорвал простыню, на коей полюбовники блудили. Обрывками им надёжно рты заял, руки-ноги связал и в гробы поместил, крышки на пару с царём под громовые проклятия забивши. Гробы в сани кинули – и на кладбище, а там, на краю, без молитвы в большую могилу вместе кинули, рядом. Малюта сказал: «Ну, шепчитесь таперича сколько влезет!» – первые сорок лопат земли покидал, а дальше – стрельцы. Народу на Красном крыльце было оглашено, что царица скоропалительно от горячей болезни преставилась. На тризне царь плакал и кусками мяса швырялся: жрите, мол, звери, дождались моего горя!
– А ты, дядя, того, был на могильник?
Прошка отмахнулся, разбирая бумаги:
– Нет, что мне там делать? Стрелец один был, раззвонил при питье. Стрельцы сами ничего не знали – мало ли трупов зарывать приходилось? Когда же гробы землёй засыпа́ть начали, то оттуда такие неимоверные шорохи полезли, что все докумекали, какой грех на души берут. Того более – государь, эти шорохи услыхав, завопил и в могилу прыгнуть хотел, но Малюта его поймал и на руках, как младенца баюкая, в сани унёс. А не обманывай царя! Это же надо удуматься – при живом государе хахаля из казачков заводить! Ну, бери, вот твои листы, а это мои мертвяки. Сколько же их ещё осталось!