Велел Угрю нарисовать ключаря Мосова как есть – нечёсаного, со сломанной лютней, с чаркой – авось стыд его возьмёт! – а сам приоткрыл дверь.
В полутьме трёх свечей топилась печь. Распевщик Голышев маячил за тихогромом. На двух скамьях – дети: трое малышей сзади, мальчик и девочка постарше – впереди. Голышев брал ноты, а дети поочередно повторяли их – распевались.
– Бог в помощь, Голыш! – сел на скамью, дав поцеловать руку. – Что темно у вас? Я на свечи денег не жалею. А, это ты, егоза, землекопов сын Кузя? Верно?
Белобрысый, наголо стриженный мальчик редкозубо ощерился:
– Я-то Кузя. А ты чего притащился? Мешать? Мы тут поём.
Вытащил пряник:
– На, не ворчи! – И обратился к Голышеву: – Как учение?
Тот прикрыл крышку:
– Твой канон к празднику разбираем. Нелегко!
– Ещё бы – не для дитячьих голосов! Да и слов они, небось, не понимают?
– Нет, понимают по-своему, кое-как. Они зело смышлёны.
Видя, что дети завистливо смотрят в рот Кузе, старательно и быстро жующего подачку, вытащил из тряпицы пряники и раздал детям:
– Аки Господь в Кане Галилейской! Кусайте!
Какое-то время было слышно чавканье, гул огня в печи и разговор из-за двери, где Угрь, рисуя ключаря, развлекал его байками:
– А вот ещё: одна рыба говорит другой: «Подвинься, другиня, мне тесно!» – а та ей в ответ: «Куда? На сковороде нет больше места!»
Сидя возле печки, прикрыв глаза, стал затягиваться в какое-то блаженное жерло. И эта бездна не кончалась. Огромная рыбья пасть заглатывала его всё глубже: вот ноги исчезли, пропали… стомах сгинул… лукавое тепло подобралось к сердцу… жабры вздыхают прерывисто… чешуя трепещет и топорщится… Он пойман, стреножен, оцепенён – комар в паучьей западне, волк в красных флажках, медведь в капкане!
Но силой воли ускользающее «я» было поймано.
Встряхнулся телом. Осмотрелся непонимающим взглядом.
А, дети, Голыш, журчанье голосов, скамьи, тихогром…
Появились Угрь с ключарём Мосовым, возбуждённо обсуждая что-то. Принесли с собой винные запахи. Но, растекаясь в добродушном тепле, не обратил на это внимания, а спросил у Голышева, будет ли детям интерес учиться рисовке?
– Рисовке? – опешил Голышев. – Не знаю. Читать и писать их учу, а чтоб рисовать… Эй, мелюзга, рисовать хотите?
Девочка Настя мотнула щекастым лицом, а Кузя важно прошепелявил:
– Я углём на стене нашу кошу намалевал, а батя меня шлейкой посёк!
Угрь засмеялся:
– Меня тоже отец сёк, когда я дитём на стенах, столах, лавках, печи и даже на аналое рожицы рисовал. А теперь – вот! – И положил на лавку рисунок с ключаря Мосова, где всё как есть: и нос блямбой, и двойной подбородок от питья-едья, и тоска в глазах, и клок волос из-под шапки.
Дети окружили лист, перестали жевать, переводили взгляды с рисунка на хорошо знакомого дядьку Моса. То, что он нарисован на бумаге, словно князь какой или святой, вдруг придало ему в детских глазах вес и важность.
– Похож, пёс! А ну, дети, замрите! Рисовщик вас тоже на бумагу перенесёт, – рассадил их по лавкам.
Угрь, плюхнувшись на пол, начал быстро и нервно черкать и штриховать свинцовкой на листе, приговаривая что-то весёлое:
– Говоришь, кошек рисовал? А у тебя какая кошка? Чёрная? – Стал напевать: – Почему ты чёрен, кот? Лазил ночью в дымоход! Почему сей миг ты бел? Из горшка сметанку ел! Почему ты серым стал? Пёс в пыли меня валял! Да какого же ты цвета? Я и сам не знаю это! – Мосов в такт позванивал ключами на поясе, а Голышев подыгрывал одним пальцем.
Вновь закрыл глаза, растворяясь в тепле алтайского зелья, идущем изнутри, сладостными наплывами.
…Ему мало лет, он торчит в душной горнице «для ученья». Жара, лето, под окнами дворовые мальцы гомонят и шебуршат. Вот-вот войдёт Мисаил Сукин, начнёт увещевать, стращать, заставлять его и брата Юрия укладывать грязные пальцы на страницы Библии, читать трудные слова… А так хочется во двор, где счастливчики играют в пятнашки с пришлыми татарчатами, где-то рыдает осёл, скрипят обода телег со снедью для кремлёвских кухонь… И кот Мурлыжка трётся в ногах… И бака Ака уже наверняка приготовила его любимое варенье из репы с изюмом – оно начинало вариться утром и до полудня, после чего тазы «на облиз» доставались ему и брату Юрию, хотя тот, бедненький, и языком шевельнуть не успевал, как он, Иван, всё слизывал! И матушка вернулась из церкви, зовёт к себе – поласкать, притормошить, в красивое нарядить… О, душистее её рук, слаще её упругих поцелуев, прекраснее её голоска-колокольца не было ничего на свете!
…Вдруг уловил тишину, приоткрыл веки. Угрь утихомирился – закончил рисовку. Дети его окружили, Голышев, привстав со своего места, заглядывал через их спины, охая:
– Зело искусно! Как живые!
Отодвинулся от печи:
– Ну и жара у тебя! А дайте мальцу и девахе, что постарше, бумагу – пусть намалюют, что в голову взбредёт, а мы поглядим! – хотел уже было встряхнуться, но куда там! – ханка не отпускала от горячей печи.
Остался сидеть, пытаясь выпутаться из вязкой и липкой паутины тёмных быстрых видений… Что это? Опять Мурлыжка в ногах трётся? Кшт отсюда, проклятый блохач!.. Нет, это не кот, а малец Кузя теребит его, тычет лист с какой-то странной татарской круглой ряхой с кошачьими усами, и девка Настя суётся показать свой домик с дымом.
Отстраняясь от печи, потрепал детей по щекам:
– Будете, мелюзга, постигать рисовку, как этот весёлый дядька. Голыш! У тебя камора возле ледника, куда раньше пустые коробы и ящики клались, пуста стоит? Холодновата? Ничего, на время. Ликописец и гербовщик Угрь Антипов жить будет там. Пока. С тобой и Мосовым столовничать, вам помогать в уборке и детей дважды в седмицу учить! А что надобно – листы, краски, лаки – выложить мне на перечень!
Угрь ухватился за эти слова:
– И мальбреты бы сбить! И дощечки для красок отшкурить! И каменные скультуры фряжские – бабы всякие, львы, борцы, богини древние…
Недоверчиво прервал:
– Что за скультуры? Чучелы?
Угрь важно объяснил:
– Ваяние. Скультура – от фряжского слова «культур»…
Отмахнулся:
– Да где я их тебе возьму? Незачем детям на такое смолоду смотреть! Видал я сих мраморовых баб! Послы из Тосканы привозили, так Собор проклял их как бесовское наваждение и велел в могилы закопать. А при пожаре эти скультуры в земле полопались. Да и к чему они?
Но Угрь не отставал:
– Детишки должны что-нибудь на листы переносить? Учиться как им?
Удивился:
– Что, мало вещей вокруг? Сам же говорил: всё, что есть, могу на бумагу перенести. Вот и переноси! Чаши, кубки, пряники, лютня, тихогром, Мосова морда – мало ли что? Вон сколько вещей на свете! Ты не зарывайся, голован! Благодари за то, что дают, не то велю глаза на суровую нитку зашить – иди малюй потом, что узришь во тьме! Скультуры ему мраморовые подавай, как же! – вскипел.
Угрь прикусил язык, стал униженно бормотать, что хотел как лучше, а так премного предоволен и преблагодарен, дай Бог великому государю счастливой земной жизни и вечной радости рая!
Встряхнулся, размял ноги и велел Насте и Кузе одеваться – в тиргартен пойдём зверушек смотреть. Это обрадовало детей: их туда не пускали, малы ещё, а с этим бородатым весёлым старикашкой, коего все в шутку царём и государём зовут, видно, пустят.
Вдруг Угрь напомнил:
– А труба волшебная, государь, детишек порадовать?
– Аха-ха, забыл, голова трухлявая! – Выволок трубу. – Глядите! Волшебная труба! Вундер-тубе!
Дети стали толкаться, отнимать друг у друга игрушку. Кузя, завладев трубой, впился в неё, а потом стремглав метнулся к бумаге и стал что-то быстро черкать.
Угрь заглянул, удивился:
– Гляди, государь, как ухватил узоры из трубы!
И правда, на листе у Кузи появились узоры, весьма похожие на те, что перекатывались в вундер-тубе.
Был умильно обрадован: «Всё, всё могут мои люди, хоть мал, хоть стар, только дай нам волю учиться! Нет, отнюдь не глупее других будем! Не хуже вашего Бройгеля и Еронима из Боша рисовать умеем!»
Привлёк к себе Кузю, потрепал по щеке, присовокупив монетку:
– Расти большой, не будь лапшой! Пой, рисуй, пиши, читай, иноземную речь и повадки постигай, учись – далеко пойдёшь, полезен будешь!
Кузя, буркнув: «Угу!» – стал пальцем запихивать монетку поглубже за щёку и пробубнил для полного счастья:
– Дай ещё пряничка!
– Нету! – похлопал по тулупу. – Ну ты и волчонок! Получил монетку – ещё и пряничка подавай! Алчность пред тебя родилась! А трубу всем вам дарю – смотритесь!
Вот! Дети – как люди! Дашь им хорошее, а они не только между собой за эту подачку разлаются, а и тебе на голову взгромоздиться удумают. Добро за слабость принимают. И не рад будешь, что хорошее делал. Не так ли с Алёшкой Адашевым и попом Сильвестром вышло? В молодости все мои бедные уши про сеймы и рады прожужукали, а у самих в подоплёке гнездилось царя от власти отрешить, державу по изменному сговору на княжества растерзать и по кускам распродать.
Ну ничего, в долгу не остался, своё понесли – пусть теперь сатану своими сеймами смущают! Испили чашу моей ярости до дна, ибо не пристало царю щёки подставлять – как потом с побитой мордой на троне сидеть? Кто уважать станет? Надо было этих сладкоголосых стервей, Алёшку и Сильвестра, ещё раньше изгнать, как дядька Михайло, митрополит Макарий и другие благосклонцы мне советовали! Но нет, не слушал советов, «я сам», как сатана, кричал, вот и получил! Да, истинно Иоанн Лествичник речёт: «Человече, не хорошего ищи, а плохого чурайся! Дурное гони – тогда и хорошее на свободное место пожалует, и сядет на трон, и будет царить». А я тогда молод был, дурное не гнал, а все силы в погоне за хорошим и добрым растерял – вот и схлопотал!..
– Всё? Оделись? Пошли!
Угрь с детьми шли весёлой гурьбой, он – следом мёл тулупом снег. И болей как не бывало. Снежное сияние глаза омывает, из души скверну вычищая и радость пестуя. А мороз своим шершавым языком всё нутро вылизывает, муть и слизь истребляя. Благодать Божья этот снег!