Историю эту мы слышали не раз.
Викеша как-то попал в удивительный, фантастический буфет. Привёл его туда бывший школьный товарищ. Им захотелось почему-то закусить грудинкой, именно грудинкой, а ничем другим, и товарищ сначала позвонил по телефону. «Дуся! — сказал он. — Привет! У тебя сегодня есть, что под бюстгальтером носят? (Остроумный человек был товарищ). Есть, да? Ну, сейчас подъедем».
И они подъехали. Странный это оказался буфет. Баранину там называли баранинкой, воблу — воблочкой, икру — икоркой. Зато посетителей: Иван Петрович, Николай Васильевич, Раиса Прокофьевна...
Викеша хотя и заробел перед незнакомыми людьми (покупатели в большинстве своём были важные из себя люди, высокие, с развёрнутыми, даже откинутыми назад плечами), однако по настоянию друга отоварился дефицитом на целых полгода. Поскольку имелось в буфете всё: осетрина и буженина, крабы и стерлядь, иваси и караси. Не говоря уже о грудинке, которой Дуся хотела отвесить им четыре кило, но товарищ сказал, что достаточно двухсот граммов.
— Так будем мы варить уху или нет? — сердито спрашивает Викеша, раздразнивший себя рассказом о чудесном буфете.
Он отрубает — в общий котёл — голову судака с добрым куском мяса, и мы варим полубраконьерскую Уху.
Приготовленная на костре в закопчённом чугунке, пахнущая дымом, она так обжигающе горяча, так вкусна и ароматна, что перед ней бледнеют деликатесы всех закрытых буфетов мира...Праздник независимости.
2 июля в 15 часов 30 минут по Центральной улице пронесли первый огурец. Нёс его высокий прямой старик с львиной гривой бывшего первого любовника. Несмотря на послеобеденный зной, старик был одет в крахмальную рубашку с галстуком и строгий чёрный пиджак. Голову его прикрывала твёрдая соломенная шляпа.
Огурец был завёрнут в чистый носовой платок. Старик нёс его так, словно поддерживал приклад ружья, взятого по команде «На плечо». Рядом, столь же сосредоточенно, вышагивал внук-октябрёнок в парадных шортах с наведёнными стрелками.
Откуда-то все узнали, что несут именно первый огурец. Очередь возле телефонной будки расступилась почтительно, пропуская деда с внуком. Старик принял это как должное, поблагодарил чуть заметным кивком, ни на кого конкретно не взглянув.
В будке старик прежде всего бережно положил свёрток на полочку и откинул концы платка. Потом достал очки и водрузил их на место, внушительно шевельнув мохнатыми бровями. Потом, каждый раз фиксируя палец в дырочках телефонного диска, набрал номер.
— Бабуля? — сказал он поставленным голосом. — Здравствуй... Так вот, докладываем: сегодня сняли первый огурец. Да-да, здесь, со мной. И Митя тоже здесь. Какой из себя? Минуточку. — Старик вынул из кармана сложенный вчетверо календарный листочек, развернул его и, сдвинув очки на лоб, прочёл: — Длина — восемь с половиной сантиметров, толщина по периметру — семь... Пупырышки? Имеются, имеются пупырышки. Весь в пупырышках. Спасибо. Спасибо, бабуля. И тебя с тем же. Нет, не трогаем. Ждём. Не задерживайся. Конечно, возьми такси...
Повесив трубку, старик вновь укутал огурец. Крохотный зелёненький огурчик с доверчивым белым носиком, с нежными пупырышками, с хвостиком, покрытым белёсыми волосками, покоился в большой его руке, как птенчик в гнёздышке.
Минута торжественного молчания наступила в очереди. Никто даже не поспешил тотчас занять освободившуюся будку — все глядели вслед удалявшимся деду и внуку. Вот оно — свершилось! Сделан почин, пусть на чужой пока грядке. Теперь полезет, попрёт огородная живность, начнёт тяжелеть и наливаться, гнуть долу ветви. Не зря пахали и боронили, вносили подкормку, укрывали от заморозков, поливали и пасынковали...
Супругу моё известие о появлении в пределах кооператива первого огурца расстроило.
— Ну вот, сон в руку, — подавленно сказала она.
С тех пор, как мы завели дачу, жену преследует один и тот же кошмарный сон. Ей снится изобилие в соседских огородах. Гроздья красных помидоров сгибают там кусты, кабачки величиною с месячных поросят белеют в грядках, курчавится цветная капуста. А наш огород мёртв. Голая земля потрескалась от жары, чахнет всё ещё пригнутая малина, пустою гробницей зияет парник. И хотя, проснувшись, жена вспоминает, что сделала всё не хуже людей — успела вовремя вскопать, засеять и обиходить свой участок, сон повторяется снова и снова. Он прямо измучил жену. И меня тоже. Жена всегда была мастерица видеть кошмарные сны, но раньше хоть было какое-то разнообразие. Однажды ей, помню, приснился сон весьма даже романтичный: как будто она террористка, бросила бомбу в какую-то королеву с шестимесячной завивкой, ехавшую на слоне, королева не пострадала (они всегда почему-то не страдают), а вот слону оторвало хобот. И жену, естественно, собираются казнить. Если она не пришьёт хобот обратно. Кое-как ей удалось проснуться — за минуту до казни.
Огородный же кошмар казнит её каждую ночь. А теперь он и сбываться начал: люди вон урожай собирают, а у нас всё ещё одни зелепутки,
Неожиданно история с огурцом взволновала свояка, который до этого вообще никакой растительности вокруг себя не замечал. Он забрался в огуречную грядку и, пока женщины всполошенно атукали на него, отыскал целых два огурца. Вполне приличных. У одного даже бочок успел слегка пожелтеть.
— Так у нас что, и помидоры тоже будут? — спросил изумлённый свояк. — Вы помидоры-то сажали?
— Здравствуйте! — гордо ответили женщины (они, конечно, проглядели огурцы, но теперь делали вид, что ничего такого не произошло). — Разуй глаза-то. А за домом что? — И сунули свояка носом в помидорную плантацию.
Свояк, воздев к небу руки с зажатыми в них огурцами, издал торжествующий клич. Наконец-то он был отмщён. И пусть не знали про это его обидчики. Важно, что знал он сам.
Нынче весной свояка жестоко оскорбили. Нанесли удар по его достоинству и убеждениям.
Случилось это на базаре, куда свояк был послан купить килограммчик-другой ранних помидоров. Получил он такое поручение впервые за последние двадцать пять лет — и, конечно, не узнал базара. Свояк помнил ещё шумные послевоенные «толчки» смешанного промтоварно-продуктового направления, где торговались до хрипа, до битья шапками оземь, а тут увидел прекрасное крытое помещение вроде хоккейного стадиона с множеством культурных прилавков и спокойными интеллигентными очередями. В одну такую очередь, к весёлому южному человеку, он и пристроился.
Очередь, между прочим, неплохо двигалась. Продавец — товарищ, видать, опытный — взвешивал быстро. И не мелочился. Если, допустим, вес граммов на пять перетягивал, он не менял помидор на другой, помельче — отпускал так, с походом. Но, с другой стороны, и покупателям не разрешал копаться, выбирать. Да собственно говоря, и выбирать-то особенно не было нужды. Помидоры товарищ предлагал довольно ровные и мало побитые. Если учитывать длительный перелёт их в наши края, то можно сказать, вообще целые. Так что задержек не возникало. Пока не приблизился к продавцу свояк.
— Почём помидорчики? — спросил он.
Продавец, хотя и удивился, но всё же ответил:
— Пять рублей.
— А как отдать? — прищурился свояк.
Продавец рассмеялся, оценив шутку, и соответственно ответил:
— А отдам за семь.
— Хм, — сказал свояк, перебирая помидоры — Рубля два с полтиной я бы за эту гниль ещё дал.
Продавец, сообразив, что свояк не шутит, а, может быть, намеренно издевается, оскорбился.
— Где гниль?! Это гниль, да?! — он схватил один помидор и сунул его под нос покупателю. — Совесть имеешь-нет?.. Эт-та отборный помидор! Самый лучший! Подарочный! Его самому кушать нельзя. В больницу нести — передачу. Любимой девушке — на день рождения...
Некоторые в очереди тоже заволновались: гражданин, мол, вы берёте или не берёте? Если брать — то берите, а не брать...
— Ну, хорошо, — свояк решил маленько накинуть. — Два восемьдесят — и по рукам.
— А по рогам не хочешь? — окрысился продавец.
— Зря сердишься, хозяин, — миролюбиво сказал свояк. — Я хорошую цену даю.
— Иди воруй, — буркнул хозяин. Он уже взвешивал помидоры другому покупателю и на свояка не глядел.
Свояк отошёл. Он тоже себя битым волком считал: помнил, что в таких ситуациях не штурмом брать надо, а медленной осадой. Минут пятнадцать он погулял между рядами и опять подкатился как ни в чём не бывало.
— Ну что, хозяин, не надумал?
— Чего я не надумал? — спросил продавец, успевший уже забыть про инцидент.
— По два восемьдесят не надумал? — напомнил свояк.
Тогда продавец узнал его, всё вспомнил и аж затрясся.
— Ннна! — сказал он, схватив в каждую руку по большому помидору и стиснув их так, что семечки потекли. — Н-на — ешь!.. Только уйди! Не могу смотреть на тебя! Рожа твоя противная, как у собаки!
Тут уж и вся очередь возмутилась:
— Действительно, чокнутый он, что ли?
— Гляди-ка, торгуется ещё! Торгаш выискался,
— С Луны, видать, сорвался...
— Точно. Ископаемый какой-то.
— Да он замороженный лежал! — крикнул один остроумный товарищ.
— Хо-хо-хо! Верно!
— А теперь оттаял!
— То-то и видать, что оттаял...
Короче говоря, общими усилиями свояка отшили окончательно. К немалому его изумлению. «Что же это такое с людьми сделалось? — подумал он. — Стоят... как телята покорные. Их грабят, а они хоть бы хны. Ни один даже не вякнет. А если он завтра по восемь рублей заломит? Тоже скушают?.. Ведь простое же дело: договориться и не брать. Денёк-другой пожить без помидоров. Пусть они сгниют у него к чёртовой матери!.. Нет, стоят, штрейкбрехеры. Ещё и гавкают... ископаемый, видите ли». Он, конечно же, не только подумал, но, как человек горячий, попытался высказать этим капитулянтам своё отношение. Помитинговал маленько. Дескать, давай-давай, лопухи, — выворачивай карманы. Так вам, лопухам, и надо. Вы попросите его хорошенько — пусть он вам на головы ещё накладёт. Для полного удовольствия.
Но шибко-то ему разоряться не позволили. Тут сразу обнаружилось, что чувство достоинства у людей ещё присутствует. Некоторые — а в очереди были и мужчины — начали даже подсучивать рукава, и свояку пришлось убраться.