я. И чем мечта круче, тем эти формы внушительнее. Если с самого начала хочешь местный банчок вместо мирового господства, получишь только хорошее место в нем. Будешь начальником отдела, а банчок достанется тому, кто собирался заправлять миром. Поэтому просто практически полезнее надеяться и верить по максимуму. А что выбьешь у мира, другой вопрос. Но напрямую зависящий от импульса желания, от его величины, дерзости и невозможности.
…Вот такие речи загибал Шопенгауэр зверушкам лесным. А зверушки-то не промах, уши разинули и на ус мотали. А те, кто на ус не мотал ввиду отсутствия такового, писали вековечную мудрость на диктофон.
Вековечная мудрость, конечно, всегда банальна. С вековечной мудростью вообще загибон, почти напрочь исключающий смысл ее обсуждения. Там ведь как? Процентов пять всю онтологию секут с отрочества, если не с пеленок или вообще с момента зачатия. Такому, собственно, нечего говорить: послушает он, повздыхает сочувственно, пожелает тебе успеха в саморазвитии. Такому ни одна скрижаль не в диковинку: все он видел, слышал, читал, все двадцать лет назад в голове прокрутил и по ящичкам раскидал — слушает теперь да похмыкивает, банальщину, мол, несешь и сам себе радуешься. Какой, дескать, знающий, мир познал. Да я в третьем классе на природоведении твою онтологию проходил! Да мы с пацанами в семнадцать лет таким маялись! А когда отмаялись, пошли портвешок глушить. С ним действительно тяжело: нового не добавишь, а другое и неудобно — просто неуважение. А если такого не уважать, то самому грош цена.
Интереснее с другими, там еще население завалялось. Они, конечно, ничего не знают с отрочества, не говоря уже о пеленках и моменте зачатия. Они и до собственного зачатия ничего не знают. И в двадцать лет на правду таращатся, как козел на старые ворота. К тридцати годам они еще деградируют. К сорока забывают то, что знали в тридцать. К пятидесяти ухитряются похерить даже то, чем располагали в момент собственного зачатия. Для них, конечно, и голый палец в новинку, если они ничего не знают. Таким можно нараспев читать телефонный справочник, — нечего не поймут и примут за просветленного. Только сколько бисера не мечи, а Иван дурак все равно желудями питается. И вот это фундаментально. С желудей на правду ни один поросенок в истории не переходил. Просто у него такая физиология, что мозговые нейроны сразу загибаюся в хвостик. Вряд ли в этом виноваты среда и тяжелое пасмурное детство.
Таким образом, любая аудитория сразу делится на две категории, и с любой из них разговаривать бесполезно — по разным причинам, конечно, и Артур Шопенгауэр эти причины знал. Между тем он делал, что делал, и это обьясняется достаточно просто: если предположить, что он говорил не к аудитории, что смешно, а к Человеку, что еще смешнее, но все же оставляет надежду. Ну мало ли: стоишь себе, ведешь пассионарные речи, а из под коряги вылазит вдруг Человек. И говорит спасибо. Мол, жил я серым мышонком, а тебя послушал и ушел в нормальные мужики. Буду, говорит, фюрером всея Руси. И вот это, конечно, лучшая награда для ведущих пассионарные речи. Поэтому пассионарные речи надлежит вести везде и всегда, наплевав на их банальность и непостигаемость. Человек обязательно появится. Надо только встать у коряги и говорить достаточно долго.
Ну не водилось в лесу коряг! Между тем Шопенгауэр говорил достаточно продолжительно для того, чтобы вызвать искомое. И Человек появился. Он вылез из дупла. А как же иначе? Летопись умолчивает о том, что делал Человек в дупле. Наверное, спал. Или медитировал. Не исключено, что вычесывал блох. Для всемирной истории это не примечательно, тем не менее она фиксирует совершившееся — долгожданный Человек покинул дупло и спустился на землю.
Он выпрыгнул, приземлился на зеленую траву, принюхался к воздуху. Атмосфера пахла хорошо и подозрений не вызывала. Человек поправил шкуры, в которые был задернут, затянулся невесть откуда взявшейся папироской и выдохнул дым.
— Ну бля, ни х… себе, — сказал Человек, пуская дым в ясное и чистое небо.
Шопенгауэр молчал, заинтересованно глядя на незнакомца. Тот дымил, глухо матюгался и приветливо смотрел на философа.
— Пойдешь ко мне министром идеологии? — наконец-то спросил свалившийся из дупла.
— А чем править будем? — вежливо поинтересовался Артур.
— В перспективе, конечно, планетой, — добродушно объяснил Человек. Ну а начнем с окрестных земель. Будем Хартлэнд собирать в единую силу. Под единое, стало быть, авторитарное управление.
— Правильно, — улыбнулся Шопенгауэр. — Давно пора. Осточертело видеть, как коммунисты с капиталистами херней маются.
— Мы поднимем страну, — удовлетворенно выдохнул Человек.
— Какую страну? Мы возродим империю.
— Какое возродим? Мы создадим то, чего и на свете не было.
— А звать-то как? — хохотнул Шопенгауэр.
— Да не помню, — честно признался он. — Родители как-то хреново назвали, даже вспоминать не хочется. Ромуальд, кажется, Пуговкин.
— Это не человеческое имя, — откровено сказал Шопенгауэр. — Не может быть президентом Хартлэнда человек с таким идиотским названием.
— А я понимаю, — ответил он. — Я даже сам себя так не зову. Я себя вообще никак не зову. Пока. Будет время, подберу достойные имя и фамилию. Нормальные для национального лидера, хочу я сказать.
— Ну а как ты именуешься теперь?
— Че такой настырный? — обиделся национальный лидер. — Я потом придумаю. А пока зови меня хоть Вторником. Сегодня как раз вторник на дворе.
— А есть ли у тебя, Вторник, программа действий? — выпытывал свое Шопенгауэр. — Без программы, брат, никуда. Она и людям нужна, и самим бы нехудо знать.
— А будет программа действий! Фигня это: программку накатать, постулаты вывести, тезисы обосновать. И лозунги сочинить фигня. Главное ведь желание, сам знаешь.
— Правильно говоришь, — дивился Шопенгауэр. — Неужели в дуплах все такие умные обитают?
— Ты чего? — рассмеялся Вторник. — В дуплах люди не живут. Я ведь один такой, как ты понимаешь. Знаешь, я долго гадал: а как выглядит правильный человек? Я ничего не понял, но вот одно усек — правильных людей не очень-то много. Если бы все были правильными, то и вопроса бы не стояло: правильный ты там, или неправильный, или еще какой, или вообще овечка затырканная. Значит, большинство людей неправильны. А нормальный — это такой как все. И отсюда я понял, что уж нормальным-то правильный человек не может быть точно. Он, конечно же, ненормален, поскольку отличается от среднестатистических особей. Это достаточно легко, и вот это я твердо усвоил. Ну а дальше немного задумался: в чем именно отличия правильных от нормальных? К однозначным выводам пока не пришел, поэтому решил испытать практически. Каждый день я делаю что-нибудь ненормальное. Допустим, не ем пищи. Или пью чрезмерное количество водки и потребляю немеренное количество наркоты. Или, например, соблюдаю аскезу и не сплю с женщинами. Месяц не сплю, год, два. Когда привыкаю, броскаю эту аскезу к черту. И сплю сразу с тремя за раз. Но это еще сравнительно нормально. А я ведь в поиске. Поэтому приходится насиловать девочек. Пробовал насиловать мальчиков — противно стало, никакого кайфа, одно мучение. Ну бросил, короче. А вот убивать не бросил и пока что не собираюсь. Я так убиваю, без разбору: мужчин, женщин, стариков, милиционеров. И крутых кончаю, и лохов валю, и совсем непонятно каких лишаю существования. Но не всегда так было! Я же в поиске, так что раньше добрым был. Все, как положено: имущество раздал беднякам, взял суму и пошел по свету добро творить. Пенсионерам сумки подносил, слепых на себе переносил через улицу, однажды утопающего вытащил на песок. Но это все так, по мелочи. С добром вообще закавыка: захочешь ты его творить — а нет рядом ничего подходящего! Ну некого спасать, мать их, а если и есть, так сами не хотят. Так и стоишь в бездействии. А со злом проще: захотел — и сразу дел понаделал. Ломать-то не строить.
Шопенгауэр с интересом слушал.
— А дупло при чем? — спросил он.
— Так надо во всем отличаться! — воскликнул Вторник. — Я с рождения жил в городской квартире. Был я тогда еще Ромуальдом Пуговкиным. Ну а потом где я только не жил: и в деревню уежал на коровье молоко, и в монастырь затворялся за просветлением, и в пещере жил, как положено. Но в пещере банально жить. Там все обитают, кому не лень: учителя, эзотерики, чудодеи. Есть места, где ни одной свободной пещеры. Такие вот места на земле, повышенной обычно святости. Ну а мне надо круче всех! Сначала я пробовал жить в огромном скворечнике. Но потом решил, что ночевать в дупле куда более забавно и оригинально. Можно, конечно, прямо на ветвях. Со временем дойду и до такой жизни.
— Я понимаю, что все это увлекательно, — усмешливо сказал Шопенгауэр. — Но я хочу заметить, что отклонения от нормы бывают двух видов: выше и ниже нормы. Что ты об этом думаешь?
— Само собой, — легко согласился Вторник. — Но это ведь неочевидно. Что лучше, а что хуже? По самым простым вопросам такие перпендикулярные ответы, что у меня болит голова.
— А ты выбирай то, чего умные говорят, — посоветовал Шопенгауэр. Умеешь их от дураков отличать?
— А умные по-разному говорят, — вздохнул Вторник.
— Например? — попросил Шопенгауэр.
— Ну вот, допустим, как чего с женщинами? То есть как круто, как правильно, как единственно верным образом? Ну вот одни умные говорят, что как можно больше.
— Чего больше? — не понял Шопенгауэр.
— Женщин больше, — пояснил Вторник. — Ну если трахнул мужик сотню женщин, то не зря на свет появился. А если тысячу, то достоин памятника. Очень умные люди так говорят.
— Не знаю, — зевнул Шопенгауэр. — Может быть, и достоин. А может, нет.
— А другие умные говорят, что высшей ценностью обладает вечная любовь, — не унимался Вторник. — То есть вечная верность своей избраннице. Чем больше партнерш, тем меньше вечного в истории с каждой. А ценность зависит от сходства отношений с этим затраханным идеалом вечной любви.