ить воду поучениями Дойче Отшельника, а ты побаськами о молодильных грушах. Все пути сходятся под конец в Точке Хартлэнда. Мы же идем в одну сторону?
А чего не наоборот? — недоумевал Железов. Так не всем же народная любовь, хохотал Шопенгауэр, кому-то и костер на цветочной площади. Ты недоволен, дарлинг? Бросай. Народная любовь достанется тому, кто рассказывает о молодильных грушах. Автора общей метафилософии (Шопенгауэр смело указал на себя) ожидает забвение, только забвение и ничего, кроме забвения. Хороших авторов вспоминают только потом, весело говорил Шопенгауэр. Или не вспоминают вообще, подытожил он. Это моя судьба, смеялся Артур, я готов и внутренне принимаю. Я не ропщу, потому что вижу задачу, с которой справлюсь я и с которой не справятся без меня. Я исправно тяну нить в конечную точку, правильную нить в единственно достойную точку. И ты, брат Пуговкин, и ты, Сан Саныч, и ты, уважаемый фюрер, и ты, Железов, и ты, друг Вторник, так вот, именно ты, Ромуальд Адрианович — тоже тянешь нить в эту точку. И не говори, что будешь отращивать молодильные груши, когда придешь к власти. Другое будешь делать. Сначала ударишь сапогом в морду тем, кто поверил в твои дурные рассказки… А затем начнешь проводить правильную политику. Не получиться-то другой политики, не выйдет: захочешь чего неправильное сделать — а душа не поднимется. Ты ведь правильный. Ты ведь силу познал. И мысли у тебя фильтруются Богом: правильные в жизнь, а иллюзии в пепел. Я сразу вижу тех, чьи мысли Богом фильтруются. Их легко распознать: они красиво говорят, красиво одеваются, красиво ходят. Они до безумия привлекательно улыбаются. Они по своей физиологии неспособны на некрасивый поступок, некрасивый жест, некрасивое чувство. Они красиво страдают, мать их! И если им доведется убить человека, они сделают это с максимальной эстетикой. Красота, конечно, не единственный признак таких людей. Если у человека мысли фильтруются Богом, он всегда кипит внутренним желанием и строит свою жизнь по законам. Я не Уголовный Кодекс имею ввиду. Есть другие законы, принципиальнее. Я имею ввиду алгоритмы и закономерности, которые задают жизнь, принуждают к действию, расставляют по местам события и людей. Так вот, Ромуальд ты мой Адрианович: у тебя-то мысли фильтруются. И нечего плохого тебе не сделать. И твоим министром идеологии будет не яшкин пес, а создатель интегративной философии.
Примерно так хохотал Артур Шопенгауэр.
Ага, вздохнул Пуговкин.
Наверное, хмыкнул Вторник.
Да, мать вашу! — заорал Александр Железов. — Подонки издеваются над людьми! — орал Александр Железов. — Держат трудовых мурашей за вонючую биомассу. Придет справедливость, пожалеют. Не горами справедливость-то. Поплачут суки в нашу жилетку, да поздно будет. Придет час, когда им отольется каждая морковка, украденая у наших детей. Придет секунда, когда им отольется каждая крошка, недожеванная нашим отцом. И конечно, настанет миг, когда жирующая сволочь расплатится за несчастную любовь и неудовлетворенное желание. Уж близко то времечко, когда мы отпилим козлам рога. Вот этой пилой!
Железов победно хохотнул и поднял над головой устрашающих размеров пилу.
Толпа приветливо зашумела: трюк с пилой пришелся людям по нраву.
— А можно я попилю? — спросило помятое существо лет восьмидесяти.
— Иди сюда! — скомандовал Железов.
Существо мужского рода покарабкалось на трибуну. Расторопные ребята помогли ему, чем могли, мелькая вшитым на левый рукав членством в партии.
Железов давил морщинистую лапку пенсионера, пока не выдавил из блестких глаз соленые капельки нежности и восторга.
— Посмотрите на него, — предложил он срывчатой фразой, намеренно дрогнув в голосе. — Посмотрите на него. Вот человек. Ясно?
В низовье притихло. Людское море пенилось невнятной эмоцией, слегка непонимающе глазея наверх.
— Кому не ясно, пусть поднимется, — с запахом угрозы сказал Железов, — я объясню. Вот человек. И это не обсуждается. Сколько вам лет?
— Семьдесят восемь, — колыхнулся спонтанный пенсионер.
— Я хочу вам пожелать здоровья и веры, — теплодушно произнес он, с подлинным чувством заглядывая в зрачки. — Я верю, что правда победит все. На земле нет ничего сильнее правды. Вы верите?
— Да.
Старик заплакал.
Очевидцы говорили, что в этот момент голова Александра Железова утонула в ярком овале. Свет держался пару секунд. Потом из слепящего он превратился в тусклый и едва видимый. Ласковая дымка висела в таком виде с минуту, а затем потерялась в бесконечном океане прозрачного. Но она светила, о Господи! Тысячи глаз видели ее. Люди могли запомнить и подтвердить.
И подтверждали при любом случае.
Кроме того, очевидцы могли запомнить другое. В ту минуту каждый испытал чувство любви. Причем любви не к жене, не к детям. И не к единственной Родине. Эта любовь обнимала собой и детей, и жену, и Родину, и скучных бомжей, и обиженных псов, и миллиард других вещей и созданий, которых раньше не замечали — это была любовь ко всему на земле. А также в море и под землей, справа и слева, там и сям, в космической пыли и в созвездии Ориона. Любовь ко всему, что есть. За то, что оно когда-то родилось и существует. Оказывается, бывает такая любовь.
— Я подарю вам эту пилу, — улыбнулся Железов старику. — Сохраните ее, пожалуйста. Очень скоро вы используете ее по назначения.
Растаяла дымка, испарилась любовь…
— Неужели доживу? — спросил сквозь всхлипы и соленые ручьи по щекам.
— Обязательно доживете, — уверенно пообещал Железов. — Нужно только верить. Нет ничего, что одолело бы настоящую веру. Верьте мне. Я хочу дать вам силу. Я хочу, чтобы вы были счастливы и здоровы. Я хочу, чтобы вы прожили сто пятьдесят лет. Вы проживете, если поверите мне.
— Я верю, — клялся старик, с трудом опуская себя на колени.
Железов улыбался.
— Спасибо вам, спасибо, спасибо, — твердил пенсионер.
Он целовал руку освободителя.
Железов улыбался.
Тишина взорвавалась криком и аплодисментами. Из дальнего ряда поплыл букет дешевых цветов. Мы любим тебя, кричали мужчины и женщины. Железов смотрел миру в глаза и не переставал улыбаться.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ, В КОТОРОЙ ГОВОРИТСЯ О ПУСТЯКАХ
Лето непохоже на зиму. День отличен от ночи. Понедельник не воскресенье. Сивка-бурка покручее лимузина, но стоит дорого. Нет разницы между самым худшим и самым средним, они — одно. Семь раз стреляй, один раз отрежь. Восемь раз помедитируй. Господь любит тех, кто любит свою судьбу. Господь уважает отвязных. Изредка он пьет с ними на брудершафт. Господь тоже прогибается. А кажется, что он покровительствует негодяям. Вранье. Современный Бог не делит народ на святых и грешных: он любит тех, кто любит свою судьбу и уважает отвязных. Он может прогнуться под тех, кого любит и уважает. Надо хотеть.
Адик любил ходить на лыжах. Как наденет, как пойдет — нравилось ему такое занятие. Нравилось-то нравилось, а ходить не умел. Получалось у него криво, косо и вовсе не эстетично. Как бы вам сказать, мялись советники (тогда у Адика уже водились советники). Сверхчеловек — это звучит гордо, наконец-то решились они, в сверхчеловеке все должно быть прекрасно: дела, речи, глаза, уши… В том числе хождение на лыжах. Вы же бог, Адик, плакали консультанты. Как вы можете так неэстетиччно предаваться любимому делу? Адик родился умным и сразу понял. Ну его, решал он. Советников не послал, правы как-никак: добра хотят, подмечают верно. А послал он лыжи. Оп-ля, и бросил на них ходить. Перестал позорить статус сверхчеловека. Жизнь слишком коротка, подумал он, чтобы делать в ней что попало. В жизни стоит делать то, что действительно стоит делать. Остальное от лукавого. И конечно, лучше ничего не делать, чем работать какую-то работу несовершенно.
Солнце светило по-вчерашнему ярко. Вот черт, подумал Шопенгауэр, успевший на хилых землях проникнуться к дождю наилучшим чувством. Дождя бы, подумал он. А не было дождя! Почуяв неизменность висящей погоды, Артур Шопенгауэр усилием воли заставил себя полюбить ее. Получилось. Вот здорово, решил он. Захотел полюбить — и полюбил. Надо будет попробовать с людьми. Какой, наверное, кайф — любить каждого и не превратиться раба. В данном случае, например, раба любви. Захотел — полюбил, захотел — разлюбил. Или вовсе возненавидел до алых чертиков перед бешеными глазами. Сам выбираешь чувства, а это покруче будет, чем определяться в поступках и даже мыслях. Трудность, конечно, неимоверная. Но надо пытаться, уж больно привлекательную перспективу он начертил.
Пальцами он ласкал микрофон.
— Даже не знаю, что сказать, — рассмеялся он открыто и задушевно. Правда, не знаю. Железову хорошо, он все знает. А я не все. И оттого постоянно маюсь проблемой выбора. Давайте хоть о пустяках поговорим, что ли. Пустяки — это пустяки. Это все, что не работа, не дело, не самореализация. Пустяки — это все, что само в себе лишено малейшего смысла.
Смысл, как известно, создается только человеком и только из ничего. Вот сплошное ничего вокруг, но сверкает желание, молния, волевой импульс. Импульс совершает что-то достойное, и вот оно несет смысл в изначально бессмысленный для нас мир. Я назову примеры пустяков, примеры неактуального, того, что существует вне импульса. Погода за окном, распитие водки, поездки на дачу, игра с котом, зарабатывание небольших денег, треп с неблизким, дома, деревья, прогулки по летней дождливой улице, перелитывание журнала, слушание лекций, ремонт машины, ужин, покупка еды, подготовка к Новому году, звуки музыки, картинки в телевизоре, любительская игра в футбол, свежий воздух, другие города, улыбка вежливости, полуискренний смех, сон. Я добавлю к этому фоновые пустяки: зима, весна, лето, осень. Разве значима осень сама по себе, как осень? А разве весна несет в себе хоть малейший смысл? А разве интересно наступление утра? А интересен вечер сам по себе? А летняя ночь за городом? А шумный день в городе?
Большинство слагаемых жизни пустяковы, неактуальны, незначимы сами в себе. Однако незначимое в себе обретает смысл в свете чего-то иного. Осень может оказаться святой. Заработывание даже небольших денег может показаться осмысленным. Наступление вечера может быть воспринято как откровение Бога. Все может стать не бессмысленным: и деревья, и дома, и прогулки по летней дождливой улице, и ужин, и сон, и завтрак, и чтение газет, и треп неизвестно с кем, и неумелая игра в волейбол. Я уж не говорю о смене времен года, праздниках, переездах, новых людях и новых стран