— Подожди, щас мы их угондошим на хер! — заорали поблизости.
Из лесочка выкатил БТР. Пару раз дернулось огнем, и все стихло. Двое недругов полегли сразу, третий пытался было бежать, подраненый и обезумевший. Несчастного положили аккуратным выстрелом в голову. Перестал подранок дергаться, снесло подранку ровнехонько половину черепа. Щелк и разбили кость, выплеснулся мозг, отлетела душа, если, конечно, у разных сук бывает душа…
Из бэтээра выпрыгнул незабвенный Илюха.
— Поехали на базу, — обнял он старину Шопенгауэра. — Отбухаемся в дым, сегодня у нас — святое дело. Бухал хоть раз с нашими?
Артур глядел на славного мужика, на легенду, спасителя, гордость большой земли. Слез не сдерживал, даже не пытался.
— Ладно, ладно, — Илюха отечески трепал его по загривку.
— Поехали, — весело сказал Шопенгауэр.
— У нас и девки есть, — зевнул подоспевший Леха. — И водяра. И косячок. И тушенки со сгущенкой завалом. И антенна спутниковая. Такая уж она, лесная житуха.
— Я знаю, что вы пассионарные парни, — скромно сказал Шопенгаэур.
— Надеюсь, что это не оскорбление, — рассмеялся Илюха.
А Шопенгаэур просто расхохотался. Смешливый стал с некоторых времен. Пальчик такому покажи — обхохочется. Можно и не показать, все равно обхохочется. Нельзя ставить веселое настроение в зависимость от внешних факторов. Причина смеха — всегда в тебе. Человек ведь всегда смеется над одним и тем же, и не над чем другим, только не признается себе, всякий раз полагая, что смеется над новым. Ну да, конечно, ситуация другая, повод другой, а смеешься над тем же. Есть вот люди, которые никогда не смеются, ни в какой ситуации, а есть — которые смеются всегда, хоть убивай ты их. Шопенгауэр хотел походить на последних, здорово это — хохотать на собственных похоронах, красиво и по-мужски. Красиво и по-мужски никогда-никогда не быть серьезным, кроме самых, конечно, пиковых ситуаций, кроме прикосновения к самым важным штукам. Их не так много, важных-то штук: любовь, власть, бессмертие… Что еще? Красота, знание, мастерство. Наверное, деньги, но только чтоб не зарплата, а много. Наверное, секс, но только не абы с кем, а с любимым человеком. Наверное, дружба. Ах да, Шопенгауэр чуть не забыл — смерть и насилие.
Остальное — по большому счету херня, думал он, и по малому счету херня, и по среднему. Лечь бы на стол посреди этой херовушку и залиться отвязным хохотом над снующими мимо.
ГЛАВА ВТОРАЯ, В КОТОРОЙ СПОРЯТ С ИММАНУИЛОМ КАНТОМ
Всем заправляет главный Предиктор. Татаромасоны чтят своего вожака, отдают ему честь и много чего еще. Лицезреть Предиктора считается огромной удачей. А уж говорить с ним, или дотронуться до него, или поцеловать в щечку! Предиктор — большой человек, чего уж там…
А вы его видели? — спрашивал заинтригованный Шопенгауэр. Видеть суку не видели, но слышал с рождения, объяснял Добрыня, хлебая неиссякаемый муромский портвешок. Меня мамка этим козлом в детстве пугала. Вот и вырос ты запуганный как зверушка, печально разводил руками поповский сын. Но-но, зыркал старшой на Леху.
А что, не дает поганец спокою? — любопыствовал гость. А то, отвечали хором. Ночами посевы топчет, как свинья, сетовал сам Илюха. Народную стройку подорвал на соседнем хуторе, вспомнил Добрынюшка. Стекло, гад, сует в народное масло! — брызгал Леха слюной. А откуда известно, что это он? — не отставал настырный немчура.
Ясно дело, что не он, говорили наивному. Как сам не понимаешь? Шестерки его беспредельничают. Агентура вредоносит. Засланцы под каждым кустом. Предиктор — это сила, вздыхали мужественные.
Поотвинтим ему рога, твердо сказал Шопенгауэр. И не таким умникам откручивали. Узнать б только, где вражина гнездо свил. Да и нагрянуть всей братвой, положить охрану мордой в пол, а злодеюку вывести под белы рученьки. И предать под народный суд. А ежели упираться вражина станет, завалить его прямо там, козла, контрольным в черепушку.
— Вот это дело, — сказал Алеха. — Это я понимаю.
А сапог-то, чай, повкусней веревки?
Грызи, женушка, че дают!
— Ненавижу мерсы S-класса, — говаривал пацан в кургузом пиджачке. Чего в них хорошего-то, в мерсах? Дорогие, черти. «Линкольн» в два раза подешевле, а размером покруче будет. Ну их, шестисотые, выпендреж один. А я парень экономный, на старость коплю.
— Знаете, чего нужно делать с правительством? — предлагал оратор. Надо по справедливости. Закопать живьем в землю.
— Ха-ха-ха, гы-гы-гы.
Так хохотал на это Артур Шопенгауэр.
«Я забыл на секунду: чтобы здесь был свет, ток должен идти по нам», поделился Гребенщиков.
Мераб Мамардашвили аплодировал и смеялся.
«А жизнь — только слово, есть лишь любовь и есть смерть», — напомнил Цой.
Он уже умер.
«В каждой любви, кроме любви, есть еще много чего!» — вставил Григорян.
А покажите-ка нам лучше канатного плясуна! — бесновалась публика.
Делать нечего, вышел ей и плясун.
— Ну так вот, — скулил Васюха. — Я с ними договор подписал, понимаете, ДОГОВОР. С жуликами-то, с МММ проклятущей. Ну а они? Договор ведь подписан! Нельзя ведь обманывать! Почему государство не возмещает, почему не гарантирует, почему не за людей? Договор ведь подписан, а государство не возмещает.
Артур Шопенгауэр был внимателен и осторожен к жизни простых людей. Он ходил в толпу, говорил с лысыми стариками, пропускал вперед беременных женщин, подносил тяжелые сумки школьницам и пенсионеркам, задавал вопросы, отвечал на вопросы — делал вид, что познавал жизнь. Выслушал он Васюху, порыдал тот у него на плече, излил свою душу.
— Засунь этот договор себе в задницу!
Так хохотал Артур Шопенгауэр.
— Сначала я тряпки продавал, — объяснял пацан. — А затем с корешами заводик открыл. Бухло штампуем алкаголикам на потребу.
— Так незаконно ведь, — ужаснулась печальная тетка.
— А то! — радостно гаркнул пацан, хлопнул дверцей «линкольна» и укатил.
— Если бы меня не убили, через пять лет в СССР был бы капитализм, вздохнул Лаврентий. — Но меня убили. Мне-то все равно, а вам сорок лет мотаться. Сплошное татаромасонство.
— Нескладуха вышла, — вздыхали честные крестьяне Нечерноземья.
— Хо-хо-хо.
Так хохотал Артур Шопенгауэр.
— Значит так, — сказал Илюха. — Гниду будем валить.
Дюймовочку бросили. Подкатил на болото царевич, погрузил к себе в салон ласковую девушку жабу и был таков. И пошла Дюймовочка по свету любовь искать. Долго ли, коротко ли, а пришла красавица в стольный Китеж град. Там ее и встретили.
— Ух ма, — извлек Добрыня богатырскую свою палицу. — Раззудись, плечо.
— Ностальгируешь? — подивился Леха, играя с «калашниковым».
— Сколько охраны? — поинтересовался Артур.
— Какая разница? — ответил Илья.
Нап говорил: главное — ввязаться, а там посмотрим. В детстве он обожал уединяться и читать книги. Школьные ребятишки доставали его, то ли драться с ним хотели, то ли играть. Тогда маленький Нап хватал лопату и с воем гнал прочь удалых сверстников. Кричал, что поубивает всех к черту. Отогнав назойливых, возвращался к книгам. В юности он сам писал прозу.
Жириновский накатал повесть в сорок лет. Простая такая повесть, не лучше многих и не хуже некоторых. Что-то про ментов, про пацанов, про Сталина и бытовуху. Хотел мужчина в сорок лет пробиться в писатели. Хотел созвать знакомых, достать свежий номерок «Нового мира» и сказать, скромно потупив честолюбивый взор. Не хотите, мол, посмотреть. А знакомые читали бы повесть и лучились зеленой завистью. Ан нет, накладочка вышла. Критики сочли творчество заурядным, впрочем, правы были те критики, многие из них рубили в литературе посильней Жириновского… Так он и не заделался писателем в сорок лет. Зато через два года Владимир уже баллотировался в президенты. Миллионы людей выбрали его сердцем. Промысел ли то Божий? Он сильно мучился в детстве, страдал в юности, хранил нерастраченное во взрослые годы. Господь по своей привыке снизощел к тому, кто так много хотел и так много страдал. Господь добр к таким. Шопенгауэр вынул «беретту» и пару раз огрызнулся в воздух. Канатный плясун почуял недоброе и бочком начал протискиваться к проходу. Шопенгауэр посмеивался. Люди на площади волновались. Они-то ждали канатного плясуна, а тут стрельба, порох, непонятое…
Артур прикоснулся к горячему микрофону.
— Я не знаю, с чего начать, — произнес он застенчиво. — Я ведь не публичный оратор. Мне есть, что сказать, но еще нет единственно верных слов. Но, может быть, я попробую?
Солнце било ему в глаза, а Шопенгауэр изучающе глядел в очи солнцу. Смотрел в его оранжевые зрачки и посмеивался. Солнце не выдержало и улыбнулось в ответ. Я наконец-то не один, обрадовался Артур, солнце теперь мне друг, солнце всегда будет со мной и никогда не предаст. Ведь солнце не предает тех, кому улыбнулось. Как бы подоходчивее рассказать это людям?
— Все просто, — продолжал Артур. — Источник энергии и силы всегда внутри. Понимание внутри. Переход отсутствует: либо есть, либо нет. И если нет того, что примет инфомацию, говорить бесполезно. Но если имеется то, ради чего принять информацию, ее примут. Если есть душевный кризис — есть потребность в новой порции знания. Почему так много тупиц? Человек пребывает на каком-то уровне, он стабилен в своем состоянии новое знание будет отторгнуто. Он не стремится на другой уровень, потому что не знает, что другой уровень где-то есть. Можно прочитать ему все философские книги планеты, такой парень скажет: а, шизомуть, — и пойдет пастись на лужайку. Если вежливый, то скажет, что это не по его мозгам. Но мозги у всех одинаковые. Разная структура души. А структура души разная лишь потому, что различны жизни. Все определяют обстоятельства, в которые человека загоняют другие обстоятельства, и так до бесконечности…
Но это неважно. Принципиальна ошибка мудрецов, которые пытались сочинить общие для всех правила жизни. Нет, допустим, ничего более лживого, чем категорический императив Канта. Я напомню его: поступай так, чтобы максима твоих поступков могла лечь в основу всеобщего законодательства. Я постараюсь объяснить, почему это величайшая ложь. Он предполагает, что правила для всех общие, и если есть мораль, то она недифференцирована. Закон внутри нас должен быть одинаковым. Я утверждаю, что закон внутри нас должен быть разным. Августин говорил, что Абсолютное Зло не