Сделали мы уроки, пришли наши мамы, все вместе послушали радио и порадовались, что наши-то всё время вперёд идут. А тут и ночь наступила.
В школе арифметика была на первом уроке. Клавдия Михайловна ходила по классу, смотрела во все тетрадки и тому, кто решил задачу, говорила: «Хорошо». А тому, у кого задача не получилась, говорила: «Ничего, сейчас будем решать вместе». Всех обошла, вернулась к своему столу и вдруг говорит:
— Саша, у тебя задачка решена. Иди к доске и расскажи, как ты её решала.
Ох! Вот ужас-то! Вы бы видели, как я шла к доске. Ноги у меня только в шерстяных носках — валенки-то мы у дверей оставляем, — а кажется, будто они в чугунных сапогах: так и заплетаются. В классе у нас не жарко, а лицо у меня горит. Стала я у доски, взяла в руки мел. Клавдия Михайловна диктует условие задачи, я пишу, а руки у меня дрожат.
— Начинай рассуждать, — говорит учительница.
Где там рассуждать! Я даже рот раскрыть не могу. Я же задачу сама не решала. А когда переписывала, так спешила, что ничего не запомнила.
Вовка широко раскрытыми глазами на меня смотрит. Догадался мой друг Вовка, достанется мне от него теперь.
А Клавдия Михайловна ни о чём не догадывается, она спрашивает меня:
— Саша, ты отчего так волнуешься?
А я губы кусаю и вот-вот разревусь. Никогда такого позора со мной в школе не было.
Я вижу, с каким удивлением смотрят на меня ребята. Качает головой отличница наша Раечка. Растерянно смотрит Аля. А Вовка даже не глядит в мою сторону: глаза опустил, руки положил на парту и сжал кулаки. Клавдия Михайловна налила в кружку воды, протягивает мне и говорит ласково:
— Выпей, Саша, и успокойся, иди садись. Я тебя потом вызову.
И велела идти к доске другому ученику. Он решает на доске задачу, стучит мелом и объясняет громким голосом. А я сижу и боюсь поглядеть на ребят, боюсь, что будут они теперь меня стыдить и надо мной смеяться.
Но на переменке никто и не вспомнил, как я осрамилась у доски. Девчонки подошли и стали говорить об утреннике, который мы тоже готовим, и я немножко успокоилась. Я думала, что Вовка подойдёт на большой перемене, но он не подошёл. Нахлобучил шапку и побежал играть с мальчишками в снежки. И домой когда возвращались, тоже не подошёл. Всегда ходили вместе, а сегодня врозь.
Перед вечером я понесла Лыске пойло и вижу: Вовка у себя во дворе расчищает дорожку к погребу. Я взяла лопату и тоже стала, где надо, сгребать снег. Во двор вошла Доська. Я повязала ей потуже платок, а она взяла свою маленькую лопатку, поскребла немножко и спрашивает:
— Сань! А вы с Вовкой почему молчите?
Никто ей, понятно, не отвечает.
— Сань! Вы почему ничего не говорите?
Ох уж эта Доська!
— Сань, вы, может, поссорились? У нас в садике тоже есть ребята, которые ссорятся. А другие даже дерутся и кусаются.
— А мы не дерёмся и не кусаемся, — говорит Вовка. — Зачем мы будем кусаться: я же не Дружок, а Саня не Жучка…
Тут я не выдержала и расхохоталась. И Доська — тоже. А Вовка перепрыгнул через плетень в наш двор и предлагает мне:
— Снег мягкий, давай слепим Доське снеговика.
Я, конечно, с радостью согласилась, и мы принялись катать снежные шары. Отличный снеговик получился.
А задачи я после того случая больше никогда не списывала, даже если бывали очень трудные.
ГЕРАКЛ РОДИЛСЯ
А весна уже шла. Далеко ещё, потихоньку, но уже была в дороге. Доська пела: «Жаворонки-гуски, дубовые носки, нам зима надоела: весь хлеб переела, всю куделю попряла…» Верно, хлеба совсем мало осталось, к весне в нашем селе со свёклой пекли, картошку тёрли, а вот кудель лежала нетронутая: когда было её прясть? Шерсть ещё пряли: вязали варежки и носки солдатам. А льняную кудель держали до лучших времён. «Жаворонки-гуски» — это бабуся научила петь нашу Доську, а в садике они пели: «Уж тает снег, бегут ручьи, в окно повеяло весною…» Тоже хорошая песня.
В этот день мы с Вовкой притопали по лужам из школы, заглянули-проведали Вовкину Милку и пошли к нам. Надо было написать изложение по рассказу писателя Льва Толстого «Акула» и задачу решить с примером: уроков всегда хватает… Сидим, читаем «Акулу», и вдруг стук в окно. Глядим — баба Дуня. На плечах полные вёдра качаются, а не уходит: значит, что-то важное хочет сказать. Открываю форточку, а она говорит:
— Лыска-то ваша отелилась! Скорее забирайте телёнка в избу, не то озябнет. — И пошла.
Мы схватили мамину шаль и половичок чистый, что на сундуке лежал, и пустились бегом в коровник. А Лысонька наша уже лижет, моет своё дитя, и телёночек такой же золотистый, как она, только ножки в белых чулочках, и на эти тонкие ножки он, голубчик, уже пытается встать. Бычок.
Окутали мы его платком, обернули половичком и понесли в избу. А Лыске насыпали сена в кормушку, самого мягкого, самого пахучего, чтобы ела она с охотой и не очень скучала по своему сыночку. А бычку настелили в углу соломки, уложили его, половичком покрыли и стали думать, как его назвать. Доська — она к тому времени тоже дома была — говорит:
— Может, Чижик?
Вовка смеётся:
— Вырастет здоровый бык, как на ферме колхозной, а звать Чижиком. Вот смеху-то будет! Ему нужно имя серьёзное. Назовём его лучше Гераклом, помните, летом книжку про него читали?
Кто же могучего Геракла может забыть? Я согласилась.
Мама пришла — мы ещё изложение писали. Она говорит:
— С весной вас, учёные люди.
Тут Доська запела:
— Улица, улица! Чем она красуется? Мама! — кричит. — У нас Геракл родился!
Вышла мама из горницы в кухню, стоит и смеётся.
— Ах ты герой! А у меня ещё лучше новость есть. Совсем драгоценная: скоро наш папаня к нам на поправку приедет.
Я говорю:
— Шутишь…
А она письмо мне показывает. Ей почтальонша встретилась и отдала. Очень я обрадовалась. Так что и словами не скажешь. Но если бы от Вовкиного папани тоже пришло письмо, я бы обрадовалась ещё больше. Так нету же!
ВЕСНА В ОКНО СТУЧИТСЯ…
Приходит время, и весна в нашем крае начинает спешить. Не останавливается, не оглядывается назад: дел-то у неё очень много. Вот и день посветлел, и воды весенние тронулись, на холмах по верхам проталины. Вот и жаворонки-гуски прилетели на Доськин зов и звенят в синем небе над ещё белыми в полях снегами.
Утром вышла я на крыльцо, а на ветке у своего домика сидит скворец и тоже поёт-заливается. Говорю ему:
— Здравствуй, скворушка! Здравствуй, соседушка! Каково же тебе леталось? Не испугала тебя война на твоём пути? Не обидели тебя враги? — «Жив и дома!» — поёт он в ответ.
Утро раннее, а уже капель. И ручьи бегут, и облака голубые в них купаются.
Тут на крыльцо вышла Доська со своей куклой, рукой машет и говорит:
— Санюрка, ты на дорогу-то глядишь?
Поглядела я туда, куда она мне показывает, а там дорога вся солнцем залитая, и шагает по ней человек. Слепит солнышко, а я всё равно сразу узнала… И походка его, и рост, и шинель солдатская! Он, он! Самый наш родной! Самый дорогой человек!
Мам! — крикнула я не своим голосом. — Наш папаня по большаку спешит.
И мы все, как были, — я с непокрытой головой, мама в котах на босу ногу, Доська со своей куклой, — побежали папе навстречу. Сошлись и прижались к нему, и он обнял нас сразу всех троих…
В это утро никто никуда не пошёл. Папа только сел на лавку и вытянул свою ещё не очень окрепшую раненую ногу, сразу послал меня за Вовкой и тётей Граней. Он сказал им, что знает точно об их отце. Папаня их жив и здоров, но воюет в таких местах, откуда письма не шлют. Вот прогонят фрицев из тех мест, где их папа находится, и тогда он сразу пришлёт им письмо. Тётя Граня просто сияла от счастья, а Вовка ухватился за рукав папиной гимнастёрки и, пока тот говорил, глаз не мог от него отвести. Потом тётя Граня ушла на работу, Вовка побежал в школу, а мы с мамой стали папе баню топить — с дороги попариться. Стали думать, чем его в обед кормить, и мама хотела зарезать курицу, но папа не велел.
— Не огорчай дочек. Я и постных щей две тарелки съем.
Так и было. Обедали мы все вместе. Папа в красном углу сидел, мы с Доськой по обе его руки, рядом со мной Вовка, с ним рядом тётя Граня, а мама на самом краю: она же всё подавала. Щи были постные, но со сметаной, картофельные лепёшки румяные, а тыква пареная сладкая на редкость. Папа очень её хвалил. Вечером собралось у нас много народу, и все расспрашивали папу про войну и, главное, когда она кончится. И папа говорил, что теперь мы воюем совсем не так, как прежде. Тогда мы отступали, оставляли и землю свою, и своих людей. А сейчас освобождаем их и больше никому никогда не отдадим. Рассказывал папа и про Сталинград. Там в одном доме были наши солдаты, а в другом, почти напротив, фрицы. И наши фрицев разбили и победили, хоть и очень трудно это им было. О сталинградской победе папа рассказывал очень много. Он ведь сам тоже там воевал и видел, как вели по дороге пленных немцев. Шли, шли они, и конца им не было. Все худые, грязные, оборванные… Так им и надо. Большого счастья ждали фрицы от этой войны, а вот как она для них обернулась.
Конечно, папу спросили, за что он получил медаль «За отвагу» и орден Красного Знамени. И папа пошутил, что медаль ему помог получить толстый немец, которого он привёл, когда ходил в разведку. А орден Красного Знамени ему дали за Сталинградскую битву. И ещё он рассказал, как переходили реку по тонкому льду. Впереди шёл комбат и толстой палкой проверял лёд. За ним шёл папа, а за папой другие солдаты их батальона. Шли хорошо. И вдруг, когда уже почти подошли к берегу, раздался громкий треск, лёд проломился, и комбат провалился в воду. Папа нырнул за ним, помог ему выбраться… Все солдаты им помогали… И потом они в мокрой, обледеневшей одежде целый километр бежали до села. В первой хате им дали переодеться во всё сухое, затопили погорячей печку, и они улеглись на ней. Старенькая бабушка, солдатская мать, отпаивала их горячим чаем с липовым цветом и растирала козьим салом со скипидаром.