— Я к вам с просьбой, — сказал он. — Нет ли у вас лекарства от кашля? Наша Любочка так кашляет, что даже не может уснуть.
Лекарство нашлось, и очень хорошее. Мама достала из шкафчика маленький пузырёк и объяснила Ивану Кириллычу, что надо капнуть две капли на кусочек сахару и дать Любочке. Через пять минут кашель пройдёт.
— А в воду можно? — спросил Иван Кириллыч. — Сахару-то у нас сейчас нету.
Галя посмотрела на маму.
— У нас есть сахар, — сказала мама. — Берите, пожалуйста, не стесняйтесь. Кусочек порядочный, хватит Любочке на два раза.
Иван Кириллыч взял сахар, пузырёк с каплями, поблагодарил и ушёл, а мама с Галей продолжали ужинать.
Ничего, что чай был несладкий. Всё равно это был очень хороший вечер. Настоящий новогодний. Электричество горело, ни разу не потухая, и все время говорило радио. Солдаты и офицеры с фронта, рабочие и колхозники с Большой земли поздравляли маму и Галю и всех ленинградцев с Новым годом, желали им здоровья и счастья и обещали всё возможное сделать, чтобы разорвать кольцо блокады. До двенадцати часов играла по радио весёлая музыка и пели песни.
В двенадцать часов, когда наступил Новый год, мама с Галей убрали со стола и легли спать. Всласть наглядевшись на красивую ёлочку, спали Славик, Катюша и Леночка. Любочке помогло лекарство, она перестала кашлять и тоже уснула. И бывший Товарищ Клюквин, милый худенький Валька, тоже крепко спал, подсунув под щёку кулачок. От чая с малиной жар у Вальки прошёл, и снились ему хорошие сны.
ВСЕГДА ГОТОВ![7]
Кончилась в Ленинграде первая блокадная зима.
Весной Серёже Лаврикову исполнилось девять лет, и старшие ребята сказали, что пора принять его в пионеры. Стали думать, где и когда устроить сбор, и послали Володю поговорить с Клавой.
Клава была уже совсем взрослая. Перед войной окончила школу, работала теперь на военном заводе и была комсомольским секретарём. Она всегда находила время поговорить с пионерами и, если надо, чем-нибудь им помочь.
Ребята любили Клаву и гордились ею. Она была добрая, умная и красивая. Правда, зимой она так похудела, что казалось, — дунет ветер покрепче и унесёт её, такую тоненькую и лёгкую, как пёрышко. Но ветер дул, выл, ревел, а Клава жила, работала, и никто не слыхал, чтобы она жаловалась, никто не видел слёз на её глазах.
— Серёжу я хорошо знаю, — сказала она Вовке. — Мы с ним вместе тушили зажигательные бомбы. И Полина Ивановна, комендант нашего дома, мне о нём рассказывала. У Полины Ивановны, знаешь, какая работа! Каждый дом в Ленинграде сейчас — крепость, а быть комендантом крепости не так просто. Надо в убежище во время воздушных налётов всех увести и за окнами следить, чтобы свет где-нибудь не пробился, и дрова доставать, чтобы люди не замёрзли… А у неё двое малышей, за ними присмотр нужен. И спасает её Серёжа Лавриков. Он и посидит с детьми, когда мать уходит на дежурство, и спать их уложит, и даже суп научился варить. Вот какой наш Серёжка! Принимайте его обязательно!
— Мы и сами хотим, — сказал Вовка, — но не знаем, где устроить сбор. Галю, Татьяну и меня ещё до войны принимали. Накануне Октябрьских праздников, на торжественной линейке. Тогда ещё в первый раз снег пошёл.
— А мы торжественное обещание у Смольного давали, — вспомнила Клава. — Перед Первым мая. Ох и день был чудесный! Прямо золотой. Перед тем мы съездили в лес, набрали там подснежников, вербы цветущей и положили у памятника Владимиру Ильичу. Почти десять лет с того дня прошло, а помнится, будто вчера всё было… А Серёжу мы в бомбоубежище будем принимать, всё равно нигде в другом месте нам не разрешат собраться. Ивана Кириллыча пригласим, — он старый большевик, участник революции, пусть повяжет Серёже галстук.
— Хорошо, — сказал Вовка. — Только мало нас очень осталось. В школе вся дружина на линейку выстраивалась, а сейчас только одно звено соберётся.
— Ничего не поделаешь, — сказала Клава, — Дружину теперь не соберёшь. Одни в эвакуации, другие…
Она замолчала, и Вовка не стал её спрашивать, где другие. Он знал: другие так далеко, что никогда уже не вернутся… Нет их на свете… Страшно думать, как много людей погибло зимой от холода, голода, от налетов и обстрелов.
— Ладно! Грустить и плакать будем потом. Сейчас надо жить и, значит, бороться. Соберём ваше звено в следующее воскресенье.
И вот оно наступило.
— Все мы должны жить и бороться, — сказал Иван Кириллыч и подошёл к Серёже, держа в руках красный галстук.
Серёжа стоял в белой рубашечке, в синих, отутюженных мамой, брючках, очень худенький, очень бледный и очень счастливый. Конечно, он был немного смущён: так много людей, и все говорили о нём такие хорошие слова. Неужели он и правда их заслужил? Первой попросили выступить его маму. Она сказала:
— Серёжин отец на фронте с самого начала войны. Но мне легче, чем многим, потому что со мной Серёжа — мой сын и мой друг. Я рекомендую его в пионеры и знаю, что он будет настоящим ленинцем.
Потом говорила комендант Полина Ивановна о том, как терпеливы и мужественны были пионеры их дома минувшей блокадной зимой. Она не успела кончить: страшный грохот потряс бомбоубежище. Дрогнул пол, и качнулись стены. Висящий над дверью репродуктор сообщил: «Артиллерийский обстрел района!» Прогремело ещё два раза, и снова наступила тишина.
Тогда сказала Галя:
— Я тоже хочу что-то рассказать. Однажды зимой мы с Серёжей стояли на улице в очереди за хлебом. Ну и мороз был! Прямо губы сводило. Мы варежками тёрли себе носы, чтобы не обморозить, и мечтали: как получим хлеб, дома напьёмся горячего чаю.
К стр. 156
Но когда мы вошли в магазин, продавщица сказала, что хлеб кончился, и сегодня больше не привезут. Некоторые заплакали. И мне тоже хотелось зареветь. Словно что-то душило меня, слёзы вот-вот побегут. И тут меня тронул за руку Серёжа: «Пойдём!» Такой маленький, а глаза у него были сухие, и плакать он вовсе не собирался. И мне расхотелось тоже. Комок в горле растаял, и я сказала Серёже: «Пойдём скорее! У нас дома есть большой сухарь. Мы его расколем и с ним будем Пить чай». И мы ушли.
Кажется, ничего особенного Галя не рассказала, но когда она кончила, все ей захлопали.
— К борьбе за дело Ленина, за свободу и честь нашей Родины будь готов, пионер Сергей Лавриков! — сказал Иван Кириллыч и повязал Серёже красный галстук.
— Всегда готов! — ответил Серёжа.
Все поздравляли его. В осаждённом Ленинграде в этот день одним пионером стало больше.
ПИСЬМО
Кто-то постучал, и Галя отворила дверь. На площадке стоял их старый знакомый, почтальон, и протягивал письмо.
— От папы! — воскликнула Галя и сжала в руке маленький бумажный треугольничек. Да, это было письмо с фронта, письмо от папы.
Больше двух месяцев не получали они от него ни строчки; волновались, не спали по ночам и плакали тайком друг от друга. А сейчас Галя держала в руках самое настоящее, самое драгоценное на свете — папино письмо — и смеялась от радости.
Через минуту она уже знала, что папа их жив и здоров и послал им в этом месяце четыре письма. Что от них он давно не имеет вестей и день и ночь думает о том, как живут они в осаждённом Ленинграде.
Галя аккуратно разгладила письмо и прочитала ещё раз. Потом она сложила его, спрятала на груди и посмотрела на часы. До маминого прихода с работы оставалось ещё очень много времени. Неужели всё это время мама не будет знать, что от папы пришло письмо?
— Пойду к маме на работу, — решила Галя.
Мамина фабрика была далеко, трамваи не ходили, и Галя знала, что ей придётся долго идти заснеженными улицами. Но сейчас это её не пугало. Она представляла себе, как обрадуется мама, увидев письмо, и ей становилось так весело, что хотелось петь и смеяться.
Во дворе она увидела Вовку. Верный друг вызвался её проводить. Они вышли из своего дома и направились к Невскому проспекту. Долго шли молча, с тоской и обидой смотрели вокруг.
Как сильно изменился их город за эту длинную и страшную блокадную зиму! Разбитые и обгорелые дома, выбитые стёкла, чёрные отверстия от попавших снарядов, воронки на мостовых.
Вот большое красивое здание. До войны в нём была школа, а совсем давно, ещё до революции, женский институт. Сейчас здесь разместился госпиталь. Сюда привозили с фронта раненых и контуженых бойцов… И на этот дом, где лежали больные, беспомощные люди, фашисты тоже сбросили бомбу.
На главной улице Ленинграда, на Невском проспекте, все витрины забиты досками, и в магазинах темно, как ночью на улицах. На Аничковом мосту, что лежит через речку Фонтанку у самого Дворца пионеров, не видно знаменитых коней и их укротителей. Этих громадных коней ленинградцы зарыли глубоко в землю, чтобы в них не попала фашистская бомба или снаряд.
И теперь Аничков мост выглядит пустым и скучным, словно кто-то его обокрал.
Но до реки Фонтанки Галя и Вовка не дошли. Они свернули раньше и вышли на Владимирский проспект. Не успели они пройти по нему и двух кварталов, как завыла сирена… Значит, летят фашистские самолёты. Вовка сказал:
— Может, не будем прятаться?
Галя вздохнула:
— Мне тоже не хочется. Да ведь я маме слово дала…
И они вошли в ворота большого дома. На стене была нарисована стрелка и под ней надпись: «В убежище!» В этом убежище они просидели около часа, и Галя успела два раза прочесть папино письмо.
Сначала тихонько про себя, а потом вслух для Вовки. Вовка слушал, нахмурив брови, а потом сказал:
— Очень тихо они воюют. Если бы я был на фронте, я бы воевал не так. Я бы день и ночь бил фашистов. Я бы ни одной минуты покоя им не дал.
— А ты думаешь, наши солдаты им покой дают? Ого! — сказала Галя. — Пошли. Отбой.
Они опять шли по улице и опять не могли оторвать глаз от покалеченных и разбитых домов. Вот на этом углу совсем ещё недавно стоял небольшой двухэтажный дом. Фугасная бомба попала в соседнее высокое здание, а маленький домик снесло воздушной волной, и он превратился в груду кирпичей, железа и деревянных обломков.