– Мы понесли серьезные потери, пустая случайность – их уже было достаточно, – и наши грузовики не дотянут до финиша. Ты представляешь, что тогда будет? За пробегом следят руководители партии и правительства.
– Хватит паниковать-то!
– Я не паникую, но мы не имеем права на неудачу!.. – резко оборвал Кныш. – Мы не такие люди, чтобы проигрывать!..
Вдалеке тоскливо завыл шакал.
…Поселок с парой саманных домиков и несколькими юртами. Кныш идет по поселку и приближается к сложенному из камней очагу, возле которого возится с котелками в руках подвергнутый домашнему аресту водитель Вараксин. При виде Кныша Вараксин оставляет котелок и, вскочив, вытягивается в струну…
– Слушай, Вараксин, ты за что сидел?
– Кто сидел? – заморгал глазами «арестованный».
– Брось! Ты же меня «гражданином начальником» назвал. Ну, говори: воровство, грабеж?..
– Да нет! Молодой был, глупый…
– А сейчас ты старый и умный? Рецидивист ты, Вараксин, я за тебя полушки не дам!
И Кныш двинулся дальше.
И опять идут машины по пескам Каракумов.
Пять машин…
Четыре машины…
Три машины…
Две машины…
И вот на привале эти машины – советская и «Форд». Ночь. Над печальной тьмой пустыни плывет тощий новорожденный месяц. Он почти не дает света, лишь заставляет слабо взблескивать металлические детали грузовиков.
В палатке – Кныш и Зворыкин. Кныш все время, морщась, хватается за голову.
– Что произошло с «Ситроеном»? – задумчиво говорит Зворыкин. – Вышел вроде исправным и развалился не поймешь с чего…
Кныш подошел к ведру, зачерпнул воды, смочил голову.
– Ребята болтают, тут дело не чисто… – начал Зворыкин.
– Кто болтает? – вскинулся Кныш. – За такую болтовню – к стенке!
– Странная штука – время, – задумчиво проговорил Зворыкин. – Мне с годами людей все жальче… Не жальче, конечно, но ты сам понимаешь… А в тебе все больше злобы…
– Ты размяк, Алексей, как дерьмо в оттепель. – Кныш снова сжимает голову. – Помнишь старинную русскую былину? Илья Муромец, Добрыня Никитич и Алеша Попович тьму-тьмущую врагов истребили на рубеже родины. А на место каждого убитого басурмана вставали двое живых, они и тех порубили, а врагов вдвое больше стало… Смекаешь? Так вот и у нас: враги повсюду, доверять никому нельзя.
– Знаешь, Кныш, – со злой убежденностью говорит Зворыкин, – по-моему, все дело в том, что тебя бабы не хотели.
Кныша передернуло, но усилием воли он справился с собой.
– А мне это не нужно… – сказал он тихо. – Я однолюб. Не вышло – и все, можно жить и без такого счастья, когда служишь большому делу.
Он опять подходит к ведерку и смачивает голову.
– Что с тобой? – спросил Зворыкин.
– Басмаческая пуля на излете…
Он садится на койку, продолжая сжимать голову руками.
– Нечего на рожон лезть… – ворчливо говорит Зворыкин.
– За тебя ж, чертушку, боялся…
– Отчего такое? – задумчиво произнес Зворыкин. – Вечно ты у меня под ногами путаешься!
– А потому, что где есть Зворыкин, должен быть и Кныш. Чтоб не растекались слюнями сила и гнев революции.
– Брось, Кныш, говорить от лица революции. Не надо…
Зворыкин усмехнулся и вышел из палатки.
В темноте промелькнула какая-то фигура.
Человек наклонился над фордовским грузовиком, с тихим щелчком открыл капот, и тут кто-то кинулся на него сзади. Человек вырвался и наугад ударил нападающего в лицо. Ответный удар отбросил его к машине, он приложился головой об радиатор и на миг потерял сознание. Но когда противник склонился над ним, он пнул его ногой в живот и вскочил.
Затем они дрались в полной тьме, грузовик отрезал их от слабого света месяца, только слышался тяжелый топот, свистящее дыхание да резкий, как в мясной лавке, хряск ударов. Потом был короткий стон, хрип, и один из дерущихся упал и откатился за границу густой тени. Поверженный открыл глаза, приподнялся, высморкал кровь из носа и поглядел на своего противника, сидящего на ступеньке грузовика. Он увидел разорванную в клочья рубашку, запекшуюся струйку крови в углу рта, увидел крупное и резкое лицо Зворыкина.
– Алексей Петрович! – проговорил он с ужасом.
– Тебя Кныш заставил? – спросил Зворыкин.
– Нет, я сам…
– Ври больше!
– Да чего врать-то!.. Не видите, как он дрейфит?
– Не крути, Вараксин.
– Правда! Зверски дрейфит, что нас обойдут. Ну, я и решил ему услужить.
– Зачем тебе это надо?
– Боялся, как бы из-под домашнего ареста в тюрягу не угодить. Что другому сойдет, мне не в жисть. Я досрочно освобожденный.
– Ладно, пошли!
– А что мне будет?
– Не бойся, Вараксин, за мной не пропадет…
…Утро. Машины готовятся в путь. Шоферы подливают воду и масло, обстукивают каблуками шины. Появляется Зворыкин.
– Джой! – кричит он американцу-водителю. – Хотите пари?
Кныш прислушивается к их разговору.
– Пари – о'кей! – соглашается долговязый Джой.
– Ставлю свои часы против бутылки «Белой лошади», что я финиширую первым.
Джой энергично затряс головой.
– Нет, я! – И он тычет себя пальцем в грудь.
Кныш чуть приметно усмехается.
– По коням! – командует Зворыкин. – Одну минуту, товарищ Кныш, вы останетесь здесь до прибытия отставших участников, чтобы финишировать общей группой. – И, предупреждая возражения, серьезно добавил; – Это приказ, товарищ Кныш… Механиком со мной поедет Вараксин.
Кныш тихо, но жестко:
– Постой, так не пойдет!
– Пойдет! – с не меньшей жестокостью сказал Зворыкин. – Сейчас решающий этап, а ты слишком плохо действуешь на окружающих, на меня в том числе.
– Ладно… – процедил Кныш сквозь зубы. – Еще не вечер. Поговорим в Москве.
Стараясь не встречаться взглядом с Кнышем, Вараксин забрался в грузовик Зворыкина, тот сел за баранку и, высунувшись в окошко, крикнул:
– Джой, все в порядке?
В ответ донеслось:
– О'кей!..
Взревели моторы. Кныш смотрит, как тронулся грузовик Зворыкина, за ним грузовик американца; кажется, он все еще на что-то рассчитывает. Но грузовики, вздымая пыль, устремились вперед, и Кныш до крови закусил губы…
Мчатся два грузовика: вначале по солончаку, потом по дороге, проложенной в песках, затем по грейдерному шоссе. Меняется пейзаж, меняется и население пустыни. Все чаще попадаются заросли песчаной акации, кое-где травяные луга появились и на них овцы. Мечутся под самыми колесами суслики, в небе заливаются жаворонки, славки.
Мы видим поочередно то лицо Джоя и вцепившиеся в баранку пальцы, то лицо и сильные руки Алексея Зворыкина.
Мы видим эту странную гонку в пустыне то с высоты парящего в небе жаворонка, то как бы сторожким глазом джейрана, на миг возникшего за барханом, то с малой высоты пучеглазого варана. И соответственно меняется для нас скорость движения грузовика малая – когда сверху, с высоты, большая – когда с боку, ошеломляющая – когда снизу, почти от колес. И в этом объективный смысл скорости, всегда относительной, ведь для нас машины тех лет – тихоходы, а тогда они назывались «молниями».
Эта гонка длится очень долго, солнце успевает подняться в зенит, уничтожив и без того скудные тени; слепящее, беспощадное, всепроникающее солнце делает для водителей непереносимым напряжение дороги. Они затеяли свой спор почти в шутку – во всяком случае, для американца, – но сейчас каждому из них трудно и плохо, а упорство и мнимая бодрость соперника злят, превращают спор в судьбу, рок. Пот градом течет с водителей, ест глаза, солью проступает на вороте рубах, под мышками, на спине и груди. Тепловатая вода из фляжек уже не в силах погасить внутренний пожар. Едва размыкаются запекшиеся губы. И странным было своей отрешенностью, своей «нездешностью» лицо Вараксина, словно наклеенное на бессильно мотающуюся по спинке сиденья голову.
Пока позволяла дорога, вернее, отсутствие ее, грузовики поочередно обгоняли один другого, а когда началось грейдерное шоссе, вперед вырвался «Форд». Зворыкин повис у него на колесах, не давая увеличить преимущество.
Джой вначале частенько оборачивается, чтобы определить, насколько он ушел от соперника, но, поняв, что тот его не отпустит, стал смотреть только вперед, на серебристо мерцающее покрытие дороги. Что-то странное творилось с ним; ему казалось, что дорога то ослепительно и противоестественно светлеет, то меркнет, накрытая черным лучом; когда же черное распадалось, причудливые островерхие здания истаивали в воздухе и мир опять погружался в странную бездну. Внезапно Джой вскрикнул и откинулся на сиденье. Но и теряя сознание, он с профессиональной привычкой нажал на тормоз. Его механик перехватил руль, скинул скорость, и машина, вильнув с дороги, круто стала.
Подбежал Зворыкин. Он дал Джою понюхать нашатыря, влил ему в стиснутые зубы несколько капель виски из фляги, потом стал прикладывать мокрую тряпку к затылку, лбу и груди. Джой открыл глаза.
– …Солнце, шок… Капут! – пробормотал он.
– А ваш механик может вести машину?
– Механик хорош. Шофер – барахло. – Джой не без удовольствия произнес трудное русское слово. – Пари ваше!..
– Нет, – сказал Зворыкин, – спор ведут машины, а не люди…
Он быстро отошел к своему грузовику.
– Поведешь «Форд», – сказал он Вараксину. – Придешь первым к финишу – ступай к черту!..
Лицо Вараксина проснулось, зажило надеждой, радостью, сомнениями, подозрением и опять надеждой.
– Честное слово коммуниста! – сказал Зворыкин.
Вараксин выпрыгнул из машины.
– Он поведет, – сказал Зворыкин Джою, – это не барахло!..
Механик Джоя пересел к Зворыкину, и начался последний этап гонок.
Машины вскоре оказались на асфальтовом шоссе, ведущем к городу.
Грузовики на огромных скоростях обходят верблюдов и осликов, груженных всякой всячиной, разъезжаются с неуклюжими арабами, стремительно обгоняют другие машины.
Джой хорошо, по-спортивному вел гонку, он просто хотел выиграть пари, а Вараксину надо выиграть свободу, и он выжмет из машины больше,