Ближе, мой Бог, к тебе,
Ближе к тебе!..
О, кто бы на земле
Крылья дал мне!
Я бы улетел туда,
Где нет скорбей труда,
Ближе, мой Бог, к тебе,
Ближе к тебе!..
Хриплый старушечий дискант вплетается в сильный, глубокий, бочковый бас старика. Все больше коньковцев окружает нищих. Подходит Семен Трубников, подает старикам какую-то мелочь.
Катит по деревне тарантас Трубникова, набитый до отказа старым железом, звеньями штакетника.
В воротах своего дома покуривает, прислушиваясь к божественному пению, инвалид-замочник Трубников скидывает железо с тарантаса.
– В МТС подобрали, – говорит он в ответ на удивленный взгляд парня. – С паршивой овцы хоть шерсти клок.
Трубников подкатывает к коровнику, но все так поглощены слепцами, что приезд председателя остается незамеченным. С помощью Алешки Трубников сгружает штакетник. Тронув Прасковью за локоть, он кивает на привезенный им дефицитный стройматериал. Лицо Прасковьи озаряется радостью. Она тут же вернулась к дому. А Трубников заинтересовался слепцами. Взгромоздившись на сиденье тарантаса, он с интересом наблюдает за рослым и статным слепцом.
Из-под ворот появляется большой индюк; хвост веером, голубая маленькая голова с фиолетовыми обводьями глаз гордо вскинута, с клюва свисает бледно-розовая сопля, алеет борода над перламутровым зобом. Индюк заметил слепцов. Шея его удлинилась, хвост сложился, сопля подобралась в крошечный рог над клювом. Удивление индюка сменяется гневом; он угрожающе раздулся, голова, шея и набухший толстыми узлами зоб затекли кроваво-красным, он встопорщил перо и кинулся на слепую старуху. Не миновать бы ей беды, да старик махнул ненароком посохом и угодил индюку прямо по клюву. Индюк съежился, как лопнувший воздушный шар, и побежал прочь, кидая землю суковатыми ногами.
Трубников приподнялся в тарантасе и поманил слепца рукой. Он поманил еще и еще и досадливо нахмурил брови.
Слепцы продолжали петь, то уносясь в небо, то возвращаясь к земной юдоли, но окружающие их коньковцы заметили странные жесты своего председателя. Они недоуменно переглядываются, решив, что Трубников подзывает кого-то из них.
– Да не вас! – кричит Трубников и снова призывно машет старику.
– Стыда у тебя нет, Егор Иваныч! – укоряет его старуха Самохина.
– Привык над людьми издеваться! – подначивает Семен. – Ему наши слезы заместо лимонада.
Трубников, будто не слыша, продолжает энергично призывать слепца.
Видимо, слепцы ощутили какое-то беспокойство, пение оборвалось.
– Эй, дед, не видишь, что ль, тебя зовут! – орет Трубников.
– Креста на тебе нет! – возмущается Самохина. – Нешто слепой может видеть?!
– А ему что слепой, что зрячий – лишь бы нрав свой показать! – злобствует Семен.
– Сейчас он у меня прозреет. Иди ко мне, дед, а то хуже будет.
– Что можешь ты сделать убогому, солнечного света не зрящему? – печально и важно вопрошает слепец, проводя пустым взором по небу и верхушкам деревьев, словно Трубников был скворцом.
– Собак спущу, разорву, как тюльку.
– За решетку сядешь, – спокойно отзывается старик.
– Не сяду. Я контуженный, мне все спишется.
– И правда, дедушка! – затараторили взволнованно и сочувственно женщины. – С ним лучше не связываться!..
– Спускай собак, – твердо говорит слепец.
– Мы все в свидетели пойдем, – подзуживает Семен.
– И спустил бы, – с улыбкой говорит Трубников. – Да старуху твою жалко. Эй, Алешка! – крикнул он племяннику. – Давай сюда… Свезем этих бродяг в район и сдадим в милицию. Ну, живо!
– Стой! – с тем же твердым достоинством говорит старик. – Иду, непотребный ты человек!
– Иди, иди, да только без посоха. И нечего бельмы таращить, ты мне глаза покажи. – И Трубников слезает с тарантаса.
Старик опускает свою косо задранную к небу голову, и под седыми нависшими бровями засияли два голубых озерца, два живых, острых, не поблекших с годами глаза Он подал руку старухе и повел ее за собой, твердо и крепко ступая по земле лаптями.
Обманутые женщины принимаются поносить странников.
– Ловко нас Егор Иваныч поддел! – утирая старческую слезу, со смехом говорит старуха Самохина. – А мы-то губы распустили!
– Дядь Сень, ну как, пойдешь в свидетели? – ехидно подзадоривает Егора Трубникова Мотя Постникова.
Семен со злобой глядит на женщин, затем медленно бредет прочь.
Трубников подсаживает стариков в латаный-перелатаный тарантас. В тарантас впряжен тоже старый, костлявый, с глубокими яминами над глазами, некогда каурый, а теперь грязно-желтый мерин Копчик.
– Давай в интендантство, – тихо говорит Трубников Алешке.
Поднатужившись, Копчик захромал по дороге.
«Выезд» подкатывает к длинному полусгнившему сараю. Возле сарая колхозники – среди них Надежда Петровна – складывают в штабеля брикеты назема.
– Сколько привезли? – подъехав, спросил Трубников жену.
– Как обещано, десять тонн, – ответила Надежда Петровна, с любопытством присматриваясь к старикам.
– Ну, как навоз, дед? – спрашивает Трубников.
Старик, хмурясь, нагнулся с сиденья, взял из штабеля брикет, покрутил, швырнул назад и вытер руку полой армяка.
– Дерьмо навоз, – сказал он медленно.
– Почему?
– Дерьма мало, одни опилки.
– Можно на подкормку пустить?
– Вреда не будет.
– А польза?
– Кой-какая.
– Ясно! Поехали. Давай, Алеша, на Гостилово.
…Тарантас шибко катит задами деревни мимо полей, реденьких зеленей, котловин, полных мутноватой воды, мимо березовых перелесков в темных кулях вороньих гнезд.
Рука захватила горсть земли.
– Пора овес сеять? – спрашивает Трубников, разминая землю.
Трубников со стариком стоит на краю поля, возделанного под овес. Что-то небрежное, важное до высокомерия и вместе серьезное, глубокое появляется во взгляде, во всем выражении худого, темного лица старика.
– Да уж дней с десять пора было!
– Ты не путаешь?
– Овес ранний сев любит, кидай меня в грязь, буду князь.
– Как ты сказал?
– Не я – народ говорит.
И тут совсем рядом раздается песня:
На столе стоит
Каша ячневая,
Хороша любовь,
Да внебрачная!..
– выкрикивает женский голос. Трубников с любопытством прислушивается.
На столе стоит
Каша пшенная,
Хороша любовь
Запрещенная!..
– поет молодой чистый голос.
Раздвинув кусты орешника, Трубников выходит к ложбинке, где полдничают женщины-пахари. Перед ними на земле котелок с кашей, толсто нарезанный хлеб, несколько луковиц, крупная соль в тряпочке. Чуть поодаль пасутся коровы.
– Хлеб-соль! – говорит Трубников. – Как поживаете?
– Цветем и пахнем! – вызывающе отвечает Полина Коршикова. – Присаживайся председатель! Не каша – разлука!
– Спасибо, я сытый.
– Брезгуете? – поддевает Трубникова Лиза.
– Небось балованный! – замечает третья женщина. – К колбасе приучен!
– Слышь, председатель, – говорит, поднимаясь с земли, четвертая женщина, – когда же твои обещания сбудутся? То нам авансом грозился, а то…
– Ихние авансы поют романсы, – перебивает Полина. – Там одна ухватка; сначала пообещают, а потом шиш винтом… Что стоишь моргаешь?
– Хватит воду качать! – поморщился Трубников. – Будет вам и белка, будет и свисток. Лучше скажите, как ваши орлы – едут до дома, до хаты?
На столе стоит
Каша гречневая,
Хороша любовь,
Да не вечная!
– пропела Лиза.
– Мы этим больше не интересуемся, – зло отвечает Полина.
– Это как понимать? – Трубников присел на землю.
– Зачем нам мужики? Мы же не бабы!
– А кто же вы?
– Му-у!.. – мычит Полина – Му-у! Вот мы кто. Только комолые. Му-у!..
– Му-у!.. – подхватывает Лиза, упираясь в землю руками и будто целя в Трубникова воображаемыми рогами, а в глазах у нее слезы.
Сурово сдвинув брови, следит из тарантаса бывший слепец за этой сценой.
– Будет вам! – прикрикнула на товарок женщина постарше и шлепнула Лизку по заду. – Разошлись, бесстыдницы!
Трубников смотрит на женщин, затем молча поворачивается и идет к тарантасу.
На столе стоит
Каша манная,
Хороша любовь,
Да обманная!..
Тарантас круто разворачивается в сторону Конькова.
– Скоро ты нас в милицию поведешь? – сердито спрашивает старик.
– Не спеши на тот свет, там кабаков нет, – отзывается Трубников.
Изба Надежды Петровны. На столе самовар. «Слепец» Игнат Захарыч отодвигает чашку, переворачивает ее кверху донцем и кладет обсосочек сахара Трубников, расхаживая по горнице, убеждает старика.
– Нам старые хлеборобы позарез нужны, чтоб не пахать, не сеять, не убирать без их веского совета… У нас ведь агрономов нету и не предвидится.
– Ну а как будет агроном? – насмешливо спросил старик.
– Все равно стану я одним ухом к науке, другим – к простому крестьянскому опыту. Оставайтесь у нас, дом дадим, кормовые, обзаведение всякое, к осени корову купим. Тебя, дед в правление введем, а Пелагея Родионовна будет греться на печи и погоду предсказывать. Чем не жизнь?
Надежда Петровна наливает старушке очередную чашку, подвигает к ней вазочку с медом. Старик долго молчит. Он достает кисет, скручивает цигарку, закуривает, пускает облако дыма и лишь затем говорит:
– Стары мы больно с коровами в ярме ходить. А при своем деле мы всегда сыты и чистым воздухом дышим. На кой ляд нам осенью корова? А до осени мы у твоего колхозного козла сосать будем?
– У тебя что, уши заложило?.. Сказал, все будет: и харчи, и дом, и барахло. Что еще нужно?
– А мы не просим. – Старик задавил окурок о лавку, швырнул на чистый пол. – Мы тебя об одном просим: отпусти ты нас за-ради бога! Лучше с сумой ходить да от начальства подале.