Мальчик пожимает плечами, но взгляд его остается замкнутым и настороженным.
– Ты не думай, я в отцы тебе не напрашиваюсь, – продолжает Трубников. – Отец у тебя один, и это свято. Как ты был у матери на первом месте, так и остаешься. Но я, видишь, инвалид, со мной много возни требуется, не обижайся. Если мы и не станем друзьями, все равно мы оба должны о матери помнить, чтобы ей жилось хорошо, она это заслужила. Согласен?
Борис потупился, чуть приметно пожав плечами.
– Теперь поговорим о деле. – Трубников подходит к стене, на которой вывешены Борькины рисунки. – Скажи, ты мог бы таким же образом построить нашу деревню?
– А чего строить-то? – Борька удивленно поднял темные брови. – Деревня – она деревня и есть.
– Я говорю о Конькове, которым оно станет лет через десять.
– Каким же оно станет?
– А я почем знаю!.. Другим, а каким – тебе виднее: ты – архитектор, я – заказчик.
– Нет, не смогу, – чуть подумав, говорит Борька. – Деревни такой я сроду не видел.
– Вот те раз! А фантазия зачем человеку дана?.. Ну-ка, выйдем…
Речка Курица. Надежда Петровна, зачерпнув ведром воду, видит, как Борис и Трубников вышли на мосток, их сопровождает знакомый нам пес.
Уже поздно, но еще длится розовый весенний закат. Где-то вдалеке звучит грустная, одинокая песня женщин.
– Тебе нравится все это? – Трубников широким жестом обводит деревню: покосившиеся, почерневшие, а где и просто разрушенные избы, завалившиеся плетни.
– Чего тут может нравиться?
– То-то и оно! Неохота мне таким Коньково видеть, да и никому неохота. Пережиток войны!
Направляясь на свой ночной пост, по улице идет Семен с берданкой под мышкой. Он в драном тулупе и треухе с вылезшим мехом.
Увидев Трубникова, сворачивает с пути и медленно, опустив голову, идет к мостку. Подойдя вплотную, он почти швыряет в брата пачкой денег, завернутых в газету.
Трубников успевает перехватить пачку, Семен, не проронив ни слова, возвращается назад.
– Тоже пережиток, – говорит Трубников, пряча деньги в карман брюк. – Ну, договорились, Борис. Покажем людям будущее Коньково?.. Не в альбомчике, не врозь, а цельной картиной, чтоб каждое здание на своем месте стояло, чтоб было видно: это Коньково, вон река Курица, вон старый вяз, вон Сенькин бугор. А это, мать честная, клуб, контора, почта, больница. Школа, елки-палки, колхозный санаторий!..
Трубников так натурально изобразил удивление, что Борька рассмеялся.
Навстречу им идет Надежда Петровна с полными ведрами. Увидев мужа и сына в дружном согласии, она радостно вспыхнула и опустила ведра.
– Добрая примета, – кивает Трубников на полные ведра.
– Еще какая добрая! – отвечает своим мыслям Надежда Петровна.
Борис, забрав ведра, направился с матерью к дому.
Трубников подходит к небольшой хибарке на задах деревни. Знакомый нам парень на деревяшке обтачивает металлический стерженек, зажатый в тисках. Ему помогает какой-то подросток.
– Как дела, Коля? – спрашивает Трубников.
– Жаловаться грех! – отвечает парень.
– Слушай, Коля, ты мне веришь?
– Факт!
– Можешь ты за этот месяц свою долю не брать?
Парень смотрит на него удивленно и кисло.
– Понимаешь, хочу я перед косовицей аванс выдать, а карман не тянет, подсоби, за колхозом не пропадет.
– Ладно, авось не чужие, – улыбнулся парень.
– Тогда – порядок в танковых частях! – доволен Трубников.
…По тенистой аллее идут парень и девушка: приезжий плотник Маркушев и Лиза. На худенькие плечи Лизы накинут большой пиджак Павла. Павел пытается ее обнять. Лиза отстраняется.
– Ты рукам волю-то не давай!
– Вот братан с Урала приедет – сразу свадьбу скрутим, и привет товарищу Трубникову! – наступает Павел.
– Ишь ты какой быстрый приветы раздавать, – отстраняет его Лиза.
– Неужто не осточертела тебе такая жизнь?
– Интересно все-таки, чего из всего этого будет?
– Чего всегда бывало, то и сейчас будет, – мрачно говорит Маркушев. – Палочки в тетрадке…
– Если так, я уж никому в мире больше не поверю, – со страстью произнесла Лиза.
Из темноты на них надвинулась фигура человека.
– Привет начальству! – опознал Трубникова Маркушев.
– Вон что!.. Поздравляю, разведчик!
– Думаю забрать у вас Лизаху, – свободно говорит Маркушев.
– А мы еще посмотрим, отдавать ли за тебя, – отвечает Трубников полушутя-полусерьезно.
– Чем же я плох? Парень молодой, как ни странно, всесторонний.
– Шатун ты, перекати-поле… А Лиза – царевна, и весь жемчуг в ее короне!.. – В голосе Трубникова прозвучала не свойственная ему горячая нежность.
– Не больно вы этот жемчуг бережете!
– Что ж делать, коли все на женские плечи легло? Мужики длинный рубль да легкий хлеб промышляют, а бабы да девчата исторической жизнью живут… – И, дернув козырек фуражки, Трубников прошел вперед. – Пока сено не уберем, о свадьбах и думать забудьте. Заруби себе на носу, Маркушев!
Затем из темноты раздался его голос:
– А то собрал бы бригаду да показал, на что способен…
– Ох, допрыгается у меня ваш председатель! – угрожающе говорит Маркушев.
Раннее утро. Пропел петух первым, самым пронзительным голосом. По дворам тюкают молоточки, отбивая косы. По улице торопливо шагают темные фигуры с косами на плечах.
Семен, поеживаясь в своем вытертом полушубке, выходит из амбарных недр. Он привычно плетет лукошко из зеленоватых полосок лыка.
Мимо, в сторону строящегося здания конторы, спешат колхозники.
– Куда ни свет ни заря? – окликнул их Семен.
– В контору! Аванец, говорят, дают, – отозвались колхозники.
– Чего? – усмехнулся Семен. – Совсем очумел народ!
Около недостроенной конторы толпится взволнованный народ.
Чуть поодаль Павел Маркушев собрал вокруг себя группу мужиков. Тут егерь, лесничий, инвалид-замочник, кузнец Ширяев, тут же вертится Алешка Трубников – сплошь «нестроевики». О чем-то пошептавшись, они пробуют построиться в одну шеренгу…
К столу, за которым сидит Трубников, подскочила цветущая Мотя Постникова.
– Представляешь, Егор Иваныч, повезло первый раз в жизни… – затараторила она. – Чуть было в город не уехала, да, спасибо, люди у нас хорошие, подсказали… Разреши. – Мотя потянулась к чернильнице.
– Нет, – говорит Трубников. – Выскочила не по чину!
– Так мне ж в город надоть…
– Осади… Прасковья Сергеевна, прошу!
Прасковья смущенно и гордо выходит из толпы. Трубников протягивает ей пачку денег.
– Распишись!
Прасковья подносит ведомость к глазам, макает перо в чернила, снимает с пера волос, снова разглядывает ведомость:
– И где?
Трубников тычет пальцем в лист.
– Больно мелко написано, – говорит в свое оправдание Прасковья и рисует большой крест.
Пред столом Трубникова возникла шеренга «нестроевиков». Отставив ногу в сторону и не глядя на председателя, Маркушев независимо спросил:
– Чего это вы, товарищ председатель, насчет бригады заикались?..
Но тут к Трубникову подскочил Петька, племянник. У него в руке берестяное лукошко.
– Дядя Егор!.. Дядя Егор!.. – теребит он его.
– Ну, что тебе?
– Дядя Егор, а мы фрицеву пушку в лесу нашли!.. – захлебываясь, шепчет Петька.
– Какую еще пушку? – досадливо морщится Трубников.
Изба Семена. Доня возится по хозяйству, Семен прибивает каблук к сапогу.
– В городе польта давали, – говорит Доня. – Мотька Постникова через крестную достала и в Турганове за полторы тыщи толкнула.
– Кабы я мог хоть денька на два отлучиться! – хмуро говорит Семен. – А то сиди как прикованный да амбарных крыс охраняй, дьявол их побери…
В избу радостно входит старший сын, Алешка, колхозный возница.
– Получай, маманя, трудовой аванс. – И он шмякает на стол три сотни.
– С чего бы это? – удивляется Доня.
– Теперь каждый месяц будут давать! Тебе, папаня, тоже выписано, только поменьше, как человеку сидящего труда.
– Да подавись они своими грошами! – злобно говорит Семен.
Алешка проходит в другую половину избы.
– Ишь, расщедрился Егор! С каких это достатков? – говорит Доня, орудуя рогачом. – Неужто наши деньги на аванс пустил?
– С него станется… Только нашими тут не обойдешься… Чего-то он мухлюет, – задумчиво говорит Семен.
– Нешто не знаешь! – вскинулась Доня. – У них с Колькой хромым цельная артель. Егор железо достает, а Колька вкалывает. Замки, ключи, всякую всячину. Доходы пополам.
– Ловко! Будто управы на него нет!
Семен задумался.
Он подошел к полке и выбирает из стопочки чистую тетрадку. Затем достал из-за божницы свои очки с подвязанными ниткой дужками.
В другой половине избы Алешка, натягивая на себя одежду попроще, рисует своим младшим братьям и сестрам ослепительные картины своего будущего:
– А осенью я сапоги куплю!
– Врешь?!
– И костюм-тройку!
– Брось загибать!
Но глаза ребятишек блестят так, будто на Алешке не рвань и опорки, а все его грядущие обновы.
Алешка выходит в сени.
– Папаня, ты куда косу дел? – спрашивает деловито.
– Тебе зачем?
– Ручку приделать.
– Не твоя забота.
– Да мне на косовицу выходить… И тебе тоже. Но как ты человек ночной, так после обеда…
– Чего врешь? Мы же не в бригаде…
Алешка достает из-за лестницы косу с новой ручкой, которую уже приделал хозяйственный Семен, прислоняет ее к стене.
– Пашка Маркушев сводную бригаду собрал, – гордый своей осведомленностью, тараторит Алешка. – Зачислены все, кто в полеводстве не занят… А еще сюда егерь записался, лесничий, фельдшер дядя Миша. Им сеном обещали уплатить.
– Ладно! Надоел! Катись помалу! – поднял над тетрадкой недовольное лицо Семен.
Алешка выбегает на улицу. Во всю ширину улицы нестройным гуртом движется на сенокос разношерстная бригада Маркушева. Мы снова видим и Ширяева, и хромого замочника, и других «нестроевиков». Сверкают на солнце косы. Алешка кидается вдогон…