– И я буду плавать, – встревает Прасковья.
В это время подкатывает запыленный «Москвич» и круто тормозит.
– Егор Иваныч, принимайте гостя! – вылезая из машины, говорит Клягин. – Московский корреспондент.
Трубников сразу мрачнеет.
– Вез бы его в «Маяк».
– У него тема тонкая, – простодушно говорит Клягин. – «Растет благосостояние колхозников».
– A-а! Тогда ему в «Маяке» и делать нечего! – усмехается Трубников.
Подходит корреспондент, дородный, солидный, не первой молодости, здоровается с Трубниковым, проницательно заглядывая ему в глаза.
– Знакомьтесь, – говорит Клягин.
– Коробков.
– Трубников. Чем могу служить?
Корреспондент тянется за блокнотом.
– Прежде всего меня интересуют ваши соцобязательства и цифры.
– Спрячьте книжечку, поживите у нас, познакомьтесь с хозяйством, с людьми, тогда поговорим.
– Задание оперативное, – значительно говорит корреспондент. – Материал должен быть в субботнем номере.
– Так не пойдет… – начал было Трубников.
– Это задание оттуда… – И вместо положенного слова «сверху» корреспондент тычет пальцем в небеса.
– Понимаешь, Егор Иваныч… – И Клягин тоже указывает перстом вверх.
– Прасковья! – кричит Трубников. – Веди товарища в правление! – И, повернувшись к корреспонденту: – Там вся наша цифирь вывешена…
Гордая поручением Прасковья уводит корреспондента.
Вдоль межи, делящей льняной массив на два поля, идут Трубников и Клягин. В стороне их поджидает «Москвич». Поля резко отличаются одно от другого. На одном лен высок, густ и строен, на другом – низкоросл, редок, да к тому же поклонился земле. Оба поля не бедны сорняками, но на первом идет прополка, там трудятся с полсотни-женщин, на другом ничто не мешает пышному цветению сурепы.
– Убедительно? – спрашивает Трубников – Или дальше пойдем?
Клягин рассеянно покусывает травинку.
– Никакой Америки ты мне не открыл, – говорит он нехотя.
– А я не Колумб, я хозяйственник, и повторяю: надо нам с «Маяком» объединиться.
– Едва ли тебя поддержат, – так же вяло и рассеянно говорит Клягин. – Сердюков о районе думает, а ты, Егор Иваныч, только о своем колхозе. Когда в районе с планом туго, Сердюков все как есть отдает, а из тебя зернышка не вытянешь.
– Опять, что ль, средние цифры? – пренебрежительно бросает Трубников. – Процент натянуть?..
– Да, опять! – вспыхнул Клягин – Ничего другого с нас не спрашивают. Дали – сошло, не дали – мордой об стол!
– Ну, валяйте и меня мордой об стол, только прислушайтесь, только постарайтесь понять, ради чего мы тут бьемся! – настойчиво говорит Трубников. – Мы хотим доказать, что значит материальная заинтересованность колхозников, помноженная на инициативу.
– Ты эти мелкобуржуазные штучки брось, – замахал руками Клягин. – Заинтересованность! Инициатива!..
И он быстро зашагал к «Москвичу».
Большое свежепобеленное здание нового клуба. На окнах следы только что закончившейся малярной работы.
На крыльце, покусывая травинку, тоскует московский корреспондент.
– А я вас жду, жду! – невольно говорит он подошедшему Трубникову.
– Не оценил вашей оперативности, – со скрытой насмешкой отзывается тот. – Как цифры?
– Разбудите хоть ночью, любую назову! – с легкой профессиональной гордостью отвечает Коробков.
– Вам только цифры подавай!..
– Нет, – серьезно говорит Коробков. – Мне как раз хочется понять, что лежит за этими цифрами. – Он вынимает блокнот. – Как вы добились, например, такой высокой оплаты трудодня?
Из клуба на крыльцо, потчуя друг дружку табаком из тавлинок, выходят два плотника в фартуках, волосы подвязаны тесьмой. Вдруг они увидели Трубникова. Разом опустив руки по швам, они делают налево кругом и строевым шагом возвращаются назад. Даже очутившись в зале, они не меняют шага, так потрясла их встреча с председателем, не терпящим праздных перекуров.
– К параду готовитесь? – спрашивает бригадир строителей Маркушев.
– На батьку наткнулись, – очнувшись, ответили плотники.
– Чего он там делает?
– С корреспондентом лясы точит…
– Ну да? Он сроду корреспондентов не уважал!
– Значит, неспроста, – глубокомысленно замечает один из плотников…
– …Отругайте нас, – настойчиво говорит Трубников, – отругайте на все корки, что неправильно укрупнились, что «Маяку» и «Труду» надо объединиться, – громадную пользу принесете!
– Это верно, – соглашается Коробков. – Но я послан на позитивный материал.
– Чего? – не понял Трубников.
– На положительный…
– Это и будет положительный материал, если делу послужит.
– Товарищ Коробков! – слышится голос Клягина. – Закругляйтесь, опаздываем!
В доме Трубникова. Борька и Кочетков сидят у стола. Перед Кочетковым – толстая книга по истории изобразительных искусств, у Борьки напряженный и робкий вид экзаменующегося.
– Какие существуют ордера колонн? – спрашивает Кочетков.
– Значит, так…
– Отставить! Отвыкай от речевого мусора, без всяких «значит».
– Зна… гм… дорический, ионический, коринфский.
В комнату с шумом входит Трубников и швыряет на стол газету.
– Читай! – говорит он Кочеткову.
Тот разворачивает газету.
– Позавчерашняя? Мы еще не получали.
– Я выдрал из подшивки в райкоме, читай!
– «Профессорские заработки в колхозе». Что за бред?.. Мать честная! Да это же о нас…
Он читает, шевеля губами, и глаза его все сильнее расширяются от удивления. Борька, а потом Надежда Петровна тоже заглядывают в газету через его плечо.
– Хорош гусь этот Коробков! – возмущается Трубников. – К нему – как к порядочному, а он вывалил на нас кучу сахарного дерьма, и хоть бы слово о деле!
– Мда! – говорит Кочетков. – Вот это отлил пулю…
– Мне Клягин, знаешь, что сказал: «Выходит, не мы одни очковтиратели?» Какая же сволочь этот писака!..
– Погоди! – спокойно говорит Кочетков. – Клягин же вот думает на тебя. Может, и Коробков не больше твоего виноват? Ему так указали…
Борька и Надежда Петровна выходят в кухню.
– Мама, – тихо говорит Борька, – а разве в газетах пишут неправду?
Надежда Петровна не успела ответить. Дверь широко распахнулась, и на пороге выросла нарядная, какая-то торжествующая фигура Дони.
– Тебе чего? – оторопело проговорила Надежда Петровна, не привыкшая к подобным визитам.
– Скажи Егору, чтоб сей минут шел к нам.
– Это зачем?
– Не твое дело!
– Как это – не мое? – возмутилась Надежда Петровна. – Я все-таки жена.
– Видали мы таких жен! – громко и развязно говорит Доня. – К нему настоящая жена приехала!
Надежда Петровна рухнула на лавку. Трубников слышал последние слова Дони. Он вышел из горницы и, сразу поняв по торжественному выражению Дони, что она сказала правду, молча толкнул рукой дверь.
Женщина в костюме из тонкой серой фланели поднялась навстречу Трубникову. В ее движении был и сдерживаемый порыв, и радость, и смущение, и что-то материнское.
– Егор!.. – проговорила она, и ее полный округлый подбородок дрогнул. – Егор!
Доня, успевшая прочно прислониться спиной к дверному косячку, готовно начала подергивать носом, выражая крайнюю растроганность.
– Здравствуй, – сказал Трубников, никак не ответив на движение своей жены. – Ты зачем приехала?
Ей пришлось опустить руки.
– Ты все такой же, Егор, – печально сказала она, – суровый, замкнутый, без искры тепла, а ведь мы столько лет не виделись!
– Ты зачем приехала?
– Неужели у тебя нет других слов для меня? – проговорила она беспомощно.
– Я спрашиваю: чего тебе надо?
Она шагнула назад и тяжело опустилась на лавку.
– Ты постарел, Егор, и я не помолодела… Мы пожилые люди и можем быть чуточку помягче друг к другу… Я знаю, ты пережил большое горе, и мне жилось не так-то легко… Сядь, Егор, давай поговорим как два старых, добрых друга.
Трубников садится на лавку…
У окна пригорюнилась Надежда Петровна. Борька, забившись в угол, исподлобья поглядывает на мать.
К дому тяжелой поступью приближается Трубников.
Из-за соседнего плетня, как встарь, глянули любопытные глаза старухи Самохиной.
Шаги прозвучали на крыльце, в сенях. Трубников входит в избу – колючий, темный, сухие губы плотно сжаты. Не глядя на жену и пасынка, достает из-под лавки вещмешок, швыряет на стол.
Борька смотрит на него с ужасом и возмущением Трубников достает свои новые сапоги и засовывает в мешок, туда же отправляет выходной китель, джемпер и карманные часы. Потом подходит к Надежде Петровне и молча вынимает у нее из ушей серьги, снимает с груди брошку, с руки – браслет.
Кажется, что Борька вот-вот кинется на Трубникова, но его останавливает посветлевшее, странно счастливое лицо матери.
Надежда Петровна тянет с пальца кольцо.
– Оставь, мужнино, – сухо говорит Трубников. – Где деньги на пальто?
Надежда Петровна бросается к комоду, достает пачку денег. Трубников отправляет их в мешок.
– На книжке у нас пусто?
Надежда Петровна, улыбаясь, разводит руками. Затем, будто вспомнив, достает нарядную новую скатерть.
Когда все было уложено, Трубников завязал мешок и крикнул поджидавшего в сенях Алешку.
– Вот, передашь ей все, чем разжился председатель колхоза «Труд», и сразу вези на станцию. Не захочет – скажи, силой отправим. Она меня знает. Все!
И когда Алешка вышел, он коротко пояснил Надежде Петровне:
– Дело простое: если у колхозников профессорские доходы, председатель – полный академик…
К зданию обкома партии подходит жена Трубникова. Прижимаясь к стене, она на ходу снимает с себя серьги и брошку. Послюнявив носовой платок, стирает помаду с губ. В маленьком зеркальце отразилось сразу поблекшее лицо.
Захлопнув сумочку, она направляется усталой походкой к подъезду.
Приемная секретаря обкома.
Секретарша сразу хватается за трубки двух зазвонивших телефонов.
– Приемная товарища Чернова. – В одну трубку резко: – Нет, он не может вас принять… – В другую приторно: – Конечно, товарищ Калоев, он у себя.