– Как в других колхозах, – поддакнул заведующий отделом культуры.
– Да знайте же меру, товарищи! – вскипел Чернов. – Одни бездельничали, другие вкалывали на совесть – нельзя всех под одну гребенку стричь!
– Трубников хочет баранку кушать, а рабочий класс не хочет баранку кушать? – будто для себя говорит Калоев.
– Колхоз «Труд» выполнил план хлебосдачи на сто восемьдесят процентов! И если Трубников запланировал зерно в оплату трудодня, что ж…
– Трубников, Шмубников, – бормочет Калоев словно в легком трансе. – Товарищу Ста-ли-ну рапортуем!.. При чем тут Трубников?..
Раннее утро. Дверь в кабинет Трубникова распахнута, мы видим его из приемной. Он сидит у окна, подперев голову рукой. За окном моросит сентябрьский дождик, будто слезы ползут по стеклу. С равными промежутками мимо правления проносятся тяжелые грузовики, высоко груженные мешками с зерном.
В правление заходит Прасковья. Долго, жалостливо глядит на Трубникова и бесшумно выскальзывает прочь. Трубников не заметил ее – взгляд его намертво прикован к окну…
Хозяйственный двор колхоза Уныло моросит дождь. У склада зерна люди в зеленых ватниках задергивают брезентом мешки, загруженные в трехтонку.
У одного грузовика, уже готового к отправке, захлопывают задний борт. Стоя возле кабины, Кочетков получает от начальника автоколонны накладную.
Семен Трубников запирает ворота опустевшего складского помещения.
– Ты чего домой не идешь? – окликает его Доня. В дождевике и высоких резиновых ботах, с кошелкой в руке, Доня, видимо, наладилась за покупками. Семен подошел к супруге.
– Зерно сдавали, нешто не видишь? – Он кивает на грузовики.
– Ладно брехать-то! Зерно когда еще сдали!..
– Значит, не все сдали, – степенно говорит Семен.
– Господи! – Доня закусила нижнюю губу. – Это ж наши трудодни вывозят!..
– Tс!.. Дурища!.. – Семен боязливо оглянулся на людей в зеленых ватниках. – Начальство знает, что делает… А мы… Мы и без Егорова хлеба проживем.
– Да как же он на это пошел? – с болью, но понизив голос, произносит Доня.
– Так его и спросились! – Он понижает голос до шепота – и в самое ухо жене: – Эго ему Калоев подстроил… за студентов. Только смотри. Тсс! – И громко, мстительно говорит Семен: – Нехай и в «Труде» люди за палочки вкалывают.
– Надо же!
– Это еще что! – довольный впечатлением, говорит Семен. – Его вовсе хотят из партии турнуть!
– …Врешь?! – говорит Доне ошеломленная продавщица сельмага, рябая деваха в перманенте.
Доня стоит у прилавка в окружении жадно любопытствующих слушательниц.
– Очень надо! По всей области звон идет, одни вы дуры темные…
– Чего же все-таки от него хотят?
– Ясно чего! Или, говорят, к законной жене вертайся, или партийный билет на стол!
– Неужто так и сказали?
– А вы думали, за двоеженство по голове погладят?
В магазин вошла Надежда Петровна. Она слышала последние слова, и смуглое лицо ее матово побледнело. Но ее никто не заметил.
– А Егор Иваныч что, – интересуется продавщица, – к брошенке вернется?
– Не… он Надьке преданный, – тихо замечает Полина Коршикова.
– Преданный, не преданный… Партийный билет-то один, а такого добра, как Надька, хоть завались!.. – ехидничает Доня.
– Донь… – толкнула ее в бок старуха Самохина, глазами указывая на вошедшую.
– А плевать я на нее хотела! – закусила удила Доня. – Не уважаю! Вцепилась мужику в портки, и пропадай все пропадом!..
– Грязная ты! – проговорила Надежда Петровна.
– А все чище тебя! – с торжеством отозвалась Доня.
Надежда Петровна, поникнув головой, повернулась и пошла к выходу.
Полина Коршикова нагнала ее, обняла за плечи.
– Это все неправда… неправда… Ну скажи, Поля? – в отчаянии спрашивает ее Надежда Петровна. – Ведь Егор не стал бы от меня скрывать?
Но Полина молчит, отводя глаза…
Трубников сидит у окна. Входит Кочетков, сбрасывает дождевик, вынимает какие-то бумаги из планшета и кладет в стол.
– Раскулачили подчистую! – натянуто шутит он. – Можешь гордиться, Егор, теперь мы выполнили план госпоставок на двести процентов!
Трубников молчит. Кочетков подходит к нему и видит погасшее лицо друга.
– Ну ладно, Егор… Давай жить дальше.
– А как? – глухо произносит Трубников. – Мне стыдно людям в глаза глядеть. Выходит, и кто лодыря гонял и кто вкалывал кровь с носу – всех под одну гребенку обстригли…
– Никто тебя не винит. – Кочетков нервно закуривает.
– Ладно, помолчи… – Трубников снова смотрит на заплаканное окно, за которым с пробуксовкой ползет очередной грузовик с зерном.
Возвращается Прасковья и тихо проходит в кабинет. За ней появляются Игнат Захарыч, Самохина, кузнец Ширяев, Павел Маркушев.
За окном проползает новый грузовик.
– Да пройдут они когда-нибудь, мать их в душу?! – кричит в бешенстве Трубников.
– Слава тебе господи, выздоровел! – слышится густой бас Игната Захарыча.
Трубников оборачивается и видит свою испытанную гвардию.
– Вы чего тут?
– Прасковья панику навела. «Дуйте, орет, в правление, батька вешаться собрался!»
– Врет он как сивый мерин, – плюет Прасковья. – Сроду я таких глупостей не говорила. А что не показался ты мне – это верно. Сидишь как сыч, нахохлился, на себя не похож, я и погнала их сюда!
– В общем, Егор Иваныч, – решительно начинает Ширяев, но по скудности запаса слов заканчивает менее бодро, хотя и от души, – ты знай, что мы того… завсегда… одним словом… с тобой, значит!..
– Хорошо сказано! – одобряет Игнат Захарыч. – Завсегда!
– В «Маяке» сроду зерна на трудодни не давали, и ничего! – добавляет Прасковья. – А у нас и денежный аванс дали, и картошку, и грубые корма. До новины как-нибудь дотянем!
– Хлеб легче вырастить, чем людей, – говорит Ширяев. – Пусть мы зерна лишились, зато сохранили людской состав.
– Ну, хватит митинговать, – своим обычным жестким тоном говорит Трубников. – Давайте работать. А ты, Прасковья, смотри у меня – людей от работы отрывать! Тоже еще – народный трибун!
Посмеиваясь, колхозники выходят.
Трубников глядит им вслед, затем поворачивается к Кочеткову.
– Вот люди… да за них десять раз сдохнуть не жалко!
«Егор, я ушла к Прасковье. Жить буду у нее. Так нужно. Надя».
Трубников протягивает записку Кочеткову. Они молча смотрят друг на друга, затем Трубников, как есть, без плаща и шапки, бросается на улицу.
В избе Прасковьи. Трубников и Надежда Петровна.
– Нет, Егор, нет, дорогой, – качает головой Надежда Петровна. – Так надо.
Она полностью овладела собой. Смуглое лицо ее полно доброты и спокойной решимости.
– А я и не прошу! – кричит Трубников. – Если ты не вернешься домой, я тебя!.. – Не зная, какой каре подвергнуть Надежду Петровну, вдруг выпаливает: – Я тебя из колхоза исключу!
– Довольно, Егор! – говорит она с непривычной твердостью. – Я ведь тихая, а коли тихий человек чего решит, его не собьешь.
И Трубников понял, что ему не переубедить Надежду Петровну. Ради него пошла она на самую трудную для себя жертву и не отступится, чего бы ей это ни стоило. Плечи председателя впервые поникли…
Завывает вьюга. Крутит белые спирали и гонит их по деревенской улице, словно снежные перекати-поле.
Кабинет Чернова. Владелец кабинета сидит за столом, его большое крестьянское лицо, как и всегда, кажется огорченным, но появилось в нем что-то новое: усталая ясность и, пожалуй, твердость.
– Надо нам потолковать по душам, Егор Иванович, – говорит Чернов.
– Ка-ак? – Трубников приложил ладонь к уху, лицо его в этот момент отнюдь не свидетельствует о ярком уме.
– По душам, говорю!.. – повысил голос Чернов. – Как коммунист с коммунистом…
– Не поздно ли? – туповато спросил Трубников.
– Лучше поздно, чем никогда…
– А-а! – Трубников делает испуганные глаза. Он оглядывает кабинет, подходит к тумбе с телефонами и снимает трубки.
– Что это значит? – в голосе Чернова удивление и недовольство.
– Такой разговор лучше без свидетелей вести! – дурашливо ухмыляется Трубников.
– Да бросьте вы… – отмахнулся Чернов.
С улицы донесся долгий звук автомобильной сирены. Чернов подходит к окну и раздергивает шторы. Трубников присоединяется к нему.
На площадь из-за поворота выскакивает черная машина и, в нарушении правил, мчится через площадь, оставляя на белом снегу широкие, дегтярно-черные полосы. Высвеченное фонарями, в задней стенке фургона четко обрисовалось зарешеченное окошко.
– «Черный ворон, черный ворон, что ты вьешься надо мной!..» – вполголоса напевает Трубников.
Чернов, словно от боли, поморщился.
– Ладно, Егор Иваныч, – устало говорит он. – Ты не Суворов, я не Павел! Брось прикидываться! – переходит он на «ты». – Лучше скажи-ка, только прямо… во что веруешь?
– Я? – Трубников теперь пристально глядит в глаза Чернову. – В триединство, товарищ Чернов!
– То есть?
– Верю в партию, Советскую власть, коммунизм!
Чернов кивнул головой.
– Ну так вот… – помолчав, говорит он. – Представили мы тебя к Герою Социалистического Труда. Думаю, Москва поддержит. В случае чего сам съезжу, потолкую в ЦК. Тогда ты станешь не по зубам Калоеву…
– Вон что! – Трубников понимающе смотрит на Чернова.
Приемная секретаря обкома. За столом, погрузившись в чтение какого-го романа, сидит знакомая нам секретарша. Слышится мелодичное посвистывание и входит Калоев. Уверенно направляется к кабинету.
– Товарищ Чернов занят, – говорит секретарша, отложив книгу.
– У вас сколько диоптрий? – почти коснулся пальцем ее очков Калоев.
– Три… – растерянно ответила секретарша.
– Мало, мало! Надо пять, шесть, десять диоптрий! – кричит Калоев. – Вы же людей перестали узнавать!
– Я вас прекрасно узнала, товарищ Калоев, – взволнованно говорит секретарша. – Но товарищ Чернов сказал, что никого не примет.
Калоев презрительно оглядывает ее.