Наши наступали. На востоке небо то и дело обливалось алым. И все нарастал грохот орудий, все ближе подходил фронт к Гжатску. Уже первые снаряды советской дальнобойной артиллерии разрывались на улицах Клушина. Гарнизон спешно эвакуировался.
Собирался в дорогу и беспокойный постоялец Гагариных Альберт. Подогнал к дому грузовичок, погрузил в машину движок, но оставил в сарае аккумуляторы и прочее оборудование, считая, что в ближайшее время оно ему не пригодится. Зато щедро напихал в кузов узлы с гагаринским имуществом; постелями, скатертями, занавесками, домашней утварью. Даже керосиновой лампой не побрезговал.
Анна Тимофеевна, стоя во дворе, срамила ворюгу:
– Куда же вы, герр Альберт? А ведь обещали супругу свою привезти и все семейство. Мы бы вас обухоживали, и дети наши, и внуки служили бы вам верой и правдой…
– Хальт мауль! – огрызнулся Альберт, втаскивая в грузовик старую швейную машинку.
– Ох ты! Ух ты! Испугал!.. А вещички побереги, они трудом и потом нажитые. Мы еще за ними в твой Мюнхен явимся.
Рука Альберта невольно потянулась к кобуре, но в опасной близости Алексей Иванович тесал жердину топоришком, и фельдфебель почел за лучшее не связываться.
– Руссише швейне! – процедил сквозь зубы привычное ругательство.
– Ан свиньей-то ты вышел!.. У нас все чисто. Мы на чужое барахло не заримся, в чужой карман лапу не суем…
Может, и нарвалась бы Анна Тимофеевна на крупные неприятности, но тут два советских дальнобойных снаряда разорвались рядом, через дорогу… Альберт прыгнул в кабину – и ходу.
Камень, пущенный меткой рукой ему вдогонку, пробил стеклышко, что аккурат позади водителя. Альберт схватился за шею и увидел на руке кровь.
– Их штербе! – произнес он жалобным голосом, уверенный, что его настигла пуля, и откинулся на спинку сиденья.
Но, обнаружив, что жизнь еще теплится в нем, снова схватился за руль. Не дав машине опрокинуться в кювет, газанул до отказа.
– Хорошо, сынок, – одобрил Юрин бросок Алексей Иванович, – прямое попадание!
Немцы драпали из Клушина. Не в силах вывезти технику и оборудование, они взрывали зенитные установки, склады, поджигали все, что способно гореть. И улепетывали на грузовиках, пикапах, легковушках, мотоциклах, конных фурах, верхом на тяжеловозах.
За околицей, в Гжатской стороне, полицай Дронов и его прыщавый подручный пытаются уйти вместе с хозяевами. Но все машины и повозки переполнены, и мрачные автоматчики грубо отшвыривают своих вчерашних помощников, бьют по пальцам, суют прикладами в лица. Дронов действует молча и ожесточенно, он не привык никого щадить и не ждет от других снисхождения, но подручный совсем развалился.
– Родненькие, не бросайте!.. – молит он. – Миленькие, спасите!.. Мы-то… вам-то!.. Будьте отцами!..
Но весь этот жалкий лепет не производит никакого впечатления на профессионалов войны, озабоченных спасением собственной шкуры.
И тут более крепкому, сильному Дронову удалось наконец зацепиться за борт полуторки. Он подтянулся на руках, лег животом на борт. Пожилой солдат с косым шрамом через щеку хотел сбросить его, но толстый палач Бруно заступился за коллегу. Оказавшись в кузове, Дронов, то ли желая услужить немцам, то ли чтобы избавиться от лишнего свидетеля своих дел, поднял ногу в подкованном сапоге и тем же ударом, каким вышибал табуреты из-под осужденных, отбросил подручного.
Подручный упал на дорогу прямо под гусеницы бронетранспортера.
– Своего?! Сволочь!.. – взревел солдат со шрамом на лице и выбросил Дронова из грузовика.
Отскочив на обочину, Дронов в слепой ярости выхватил пистолет и открыл огонь по грузовику. Автоматчик с бронетранспортера дал, не глядя, короткую очередь по Дронову. Полицай выронил пистолет, упал, скатился в кювет и пополз в поле, пятная снег темной кровью.
Красный флаг висит над дверью колхозного правления. Где-то весело, с переборами разливается гармонь.
Анна Тимофеевна с помощью Юры и Борьки перетаскивает в избу из землянки уцелевшее имущество, когда перед ними предстал глава семьи в дубленом полушубке и шапке-ушанке со звездочкой.
– Рядовой Гагарин убывает для прохождения воинской службы!
– Добился-таки! – всплеснула руками Анна Тимофеевна. – Да как тебе удалось?
А Юра и слова не мог молвить, пораженный блистательным обликом отца-воина.
– А я командованию минные поля показал и все проходы, – объяснил причину своего возвышения Алексей Иванович.
– Папаня, ты кто: пехотинец, артиллерист, сапер?.. – обретя дар речи, спросил Юра.
– Пехота. Царица полей, – горделиво ответил Гагарин.
– А где же твоя винтовка?
– В Гжатске выдадут. На складе.
– На каком складе?
– На военном, каком же еще? Не все мне картошку сторожить. Буду охранять военное имущество! – похвалился Алексей Иванович, не замечая глубокого разочарования сына.
Клушинские ребята вновь принялись за учебу. Школа, как известно, была уничтожена еще в начале войны, и сейчас занятия возобновились в доме Ксении Герасимовны. Все ребята принесли с собой «учебные пособия».
– Ксения Герасимовна, вот чернила! – Конопатая Былинкина ставит перед учительницей бутыль с темной жидкостью.
– Что это?
– Свекольный отвар, густой-густой!..
Пека Фрязин высыпает на стол патронные гильзы.
– Палочки для счета.
– Бумага! – Лупачев кладет на учительский столик ворох всевозможной макулатуры: тут и обрывки обоев, и какие-то фрицевские приказы, и старая оберточная бумага.
– Вот… заместо учебника – Юра достает из кармана «Боевой устав пехоты».
– Отличная хрестоматия! – говорит учительница – Читать не совсем разучились? Гагарин Юра, начинай!
И Юра читает по слогам:
– «За-щи-та Ро-ди-ны есть свя-щен-ный долг каж-дого…»
В сторонке отрешенно сидит Настя…
Лето. Свежи и зелены деревья, густы рослые травы в яркой россыпи цветов.
Юра выгоняет со двора рыжую корову. Его поджидает на улице Настя. «Немая» – зовут ее в деревне.
Размахивая хворостиной, Юра гонит ее на выгон. Настя поспешает за ними. Юра без устали работает языком – ведь ему приходится разговаривать за двоих: за себя и за Настю.
– Знаешь, нам дали Буянку как семье фронтовика. А папаня в гжатском госпитале лежит. То животом мается, то поясницей. Так до фронта и не добрался…
Буянка пощипывает спорыш обочь проезжей части улицы.
– До чего умная скотина! – восхищается Юра. – Худую траву нипочем есть не станет, а хорошую всюду найдет. Вчера мы с ребятами на выгоне пасли. Ихние коровы морду воротят – кругом ядовитая купальница да чистотел, а Буянка пырей нашла, козлобородник, борщевик и знай себе хрумкает. Такая умница!..
Они вышли из деревни, по сторонам раскинулось полевое разнотравье, а впереди открылось небо в наплыве огромной сизой тучи, по которой пробегали бледные сполохи.
– Гроза будет, – сказал Юра – То-то парит…
Буянка потянулась и стала ощипывать молодой клеверок.
– Видишь, чего делает? Это ж колхозные поля. Такая несознательная скотина!.. – Он замахнулся хворостиной на Буянку. – Пошла, пошла, тебе говорят!..
Буянка покосилась на него глазом, только что не подмигнула, и продолжала уплетать колхозную траву.
– И всегда так, никакого уважения к общественной собственности. Буянка, предик!.. – крикнул он вдруг испуганным голосом.
Буянка тут же отпрянула на дорогу и с невинным видом затрусила вперед.
Настя чуть улыбнулась. Юра был счастлив.
– Я с ней в цирке выступать могу! – похвастал он.
Они свернули с шоссе на большак, потом пустырем двинулись к лесной опушке. Здесь Юра пустил Буянку по тощеватой траве, отведенной для выпаса частного скота. Ребята расположились в тени орешника.
Они набрали хворосту и сложили теплячок. У Юры в мешочке было несколько картофелин, он сунул их в костер. Потом достал потрепанную книжку.
– Продолжим?
Настя кивнула. Юра оперся спиной о тугие ветви орешника. Настя пристроилась рядом.
– «Луиза уже ждала Рауля»… Ну вот, опять про любовь! – сказал он разочарованно. – Терпеть не могу! Я про сражения люблю и когда на шпагах дерутся. Может, пропустим?
Настя отрицательно мотнула головой.
– Ладно, – сказал он покорно. – «Луиза уже ждала Рауля. Она радостно вскрикнула, услышав на дворе знакомый цокот копыт».
Блеснула молния, и сразу мощно ударил гром.
– Ого! Будет дело!.. «Когда юноша вбежал в комнату, Луиза сделала ему навстречу несколько быстрых шагов. Увы, бедняжка хромала еще сильнее, чем в их последнюю встречу».
Снова ударил гром. Ветер затрепал листву орешника. Первые крупные капли гулко ударили по траве и лопухам.
– Бежим! – Юра схватил Настю за руку и потащил к Буянке.
Они едва успели забраться под ее брюхо, как мощным хлестом ударил ливень. Громадные вздутия Буянкиных боков не давали секущим каплям ужалить детей. Кругом неистовствовала разбушевавшаяся стихия, а детям было сухо, уютно и надежно под доброй защитой терпеливой Буянки.
Ливень отшумел так же быстро, как и начался. Туча ушла к деревне, а здесь опять вовсю сияло солнце с чистого, омытого неба. Сверкали капли в манжетках и чашечках распрямившихся цветов. Гудели шмели над медоносами, мир был опять прекрасен, только Юре ужасно не хотелось читать про любовные мерлихлюндии Луизы и Рауля. Он предложил неуверенно:
– Давай сбегаем на болото. Как там мой самолет? Я с тех пор туда не ходил. Помнишь?..
Настя кивнула.
– Пойдем?..
Она снова кивнула. И дети помчались через поле, вмиг забрызгавшее их с головы до пят дождевой влагой.
Их ожидало разочарование. Болото поглотило самолет, всосало его в себя, так что и малого следа не осталось.
– Надо же! – потрясенно сказал Юра.
Постояли дети, погоревали и побрели назад. А здесь их ожидал удар похуже – пропала Буянка.
Вот и орешник, и погасший костерок с мокрыми картошками, и мешочек, а Буянки нет, как и не бывало.
– Может, в лес ушла? – высказал предположение Юра – Ты обшарь кустарник на опушке, – распорядился он, – а я маленько вглубь пройду. Ты не бойся, я аукать буду…