– Познакомьтесь, – сказала Наташа, – мой старый друг – художник Петя Басалаев, мой новый друг – инженер Сергей Иванович Гущин.
Художник тряхнул русыми волосами и размашисто пожал Гущину руку.
– Наташкины друзья – наши друзья.
– Наташа слишком щедра ко мне… – церемонно начал Гущин.
– Мы познакомились только сегодня, на улице, – просто сказала Наташа. – Но это ничего не значит.
– Конечно! – ничуть не удивился художник. – А ну, дайте вашу руку, – обратился он к Гущину.
Тот удивленно протянул ему свою руку.
– Хорошая рука, я сделаю с нее слепок.
– Зачем?
– Для коллекции, – художник мотнул головой на камни. – Там конусом, расширяющимся книзу, свешивалась гроздь гипсовых слепков человеческих рук.
Гущин подошел к камину, чтобы получше рассмотреть эту необычную коллекцию.
– Наташа, дай пояснения, а я покамест гипс разведу, – распорядился художник.
– Вы видите тут руки всевозможных знаменитостей, – тоном завзятого гида начала Наташа. – Скульпторов, художников, поэтов, пианистов, скрипачей, ученых изобретателей, мастеровых. Громадные, как лопаты, – это руки скульпторов, пианистов. Большие, но узкие, с тонкими длинными пальцами – скрипачей, актеров, людей, владеющих ремеслом. Слабые, недоразвитые – поэтов…
– Но при чем тут я? – взмолился Гущин. – Я же никто!
– Чепуха! – оторвавшись от своего занятия, крикнул художник. – У вас хорошая, талантливая рука.
Гущин еще раз посмотрел на гипсовую гроздь и обнаружил среди бесчисленных рук трогательный слепок маленькой узкой ступни с тугим натяжением сухих связок на подъеме.
– А чья это нога?
– Великой Улановой! – значительным голосом произнес художник. – Садитесь! – указал он Гущину на табурет.
– Я пойду к ребятам, – сказала Наташа.
– Гелла тоже дома, – сообщил художник. – Не пошла на работу. Вели ей соорудить «обед силен», как писал князь Георги своему соседу.
Наташа вышла в другую комнату, откуда послышались радостные возгласы и ликующие дикарские вопли.
Гущин с закатанным рукавом сидел перед художником, а тот нежными, ловкими движениями громадных лап накладывал гипс на его кисть.
– Готово! Теперь надо малость подсохнуть. Сидите спокойно, а я на жалейке поиграю.
Он снял с полки тонкую дудочку, взгромоздился на бочку с гипсом, и полились нежные звуки свирели.
Гущин понял, что тут нет никакого ломания. Так вот жил этот художник – писал, ваял, рисовал, лепил, а в минуты отдохновения играл на свирели, чтобы полнее отключаться от забот.
Пришло время разгипсовывать Гущина. Художник отложил свирель и проделал необходимую работу с присущей ему ловкостью. А тут Наташа и Гелла, худенькая женщина с тающим лицом, внесли круглую столешницу, уставленную бутылками, бокалами, тарелками с бутербродами. Столешницу поставили на два табурета.
– Моя жена Гелла! – объявил художник. – Гелла, это Наташин друг – Сережа Гущин. Человек с прекрасной рукой.
К вящему удивлению Гущина жена художника обняла его и поцеловала в щеку.
Вбежали два светловолосых мальчика лет шести и сразу повисли на Наташе.
– Мои бандиты, – представил их художник. – Петя и Миша – близнецы. Похожи друг на друга как две капли воды…
– Особенно Миша! – в голос подхватили близнецы знакомую шутку.
Художник с поразительной быстротой наполнил бокалы, не пролив при этом ни капли.
– За искусство! – произнес он торжественно.
Все послушно выпили.
Художник снова наполнил бокалы.
– За женщин!
Гущин вопросительно посмотрел на Наташу. Она поняла его взгляд и сказала шепотом:
– Ничего не поделаешь – ритуал. Иначе – смертельная обида.
Художник в третий раз наполнил бокалы.
– За любовь! – и синий взор его подернулся хрустальной влагой.
Гущин осушил последний бокал, и вино ударило ему в голову.
– Чудесное вино! – сказал он. – Похоже на Цимлянское.
– Это перекисшая хванчкара, – спокойно пояснил художник. – Не выдерживает перевозки.
Пришли два молодых поэта. Их приход не вызвал особой сенсации, видимо, они были здесь свои люди. Художник представил их Гущину:
– Беляков и Гржибовский – пииты!.. А это, – обратился он к поэтам, – Сергей Иваныч, человек порядочный, не вам чета, авиационный инженер.
Белякова это сообщение ничуть не взволновало, а Гржибовский как-то странно, исподлобья глянул на Гущина, затем перевел взгляд на Наташу.
Беляков, мальчик лет девятнадцати, тоненький, с круглым детским личиком, сразу начал читать стихи звучным, налитым баритоном, удивительным при его мизерной наружности. И стихи были крупные, звонкие, слегка напоминающие по интонации есенинского «Пугачева», но вовсе не подражательные.
– Здорово! – от души воскликнул Гущин. – Как свежо и крепко… словно антоновское яблоко!
– Свежий образ! – иронически сказал Гржибовский, рослый, красивый молодой человек, Наташиных лет.
Гущин смешался.
– Образы – это по твоей части, – заметила Наташа. – Только ты не очень-то нас балуешь.
– Почему? – самолюбиво вскинулся Гржибовский. – Есть новые стихи.
Негромким, но ясным, поставленным голосом он прочел коротенькое стихотворение об одиноком фонаре и ранеными глазами взглянул на Наташу.
– Очень мило! – равнодушно сказала она.
Поэт вспыхнул и отвернулся.
– Серега, выпьем на «ты»? – предложил художник Гущину.
– С удовольствием, – чуть принужденно отозвался тот.
Они сплели руки, осушили бокалы и поцеловались, причем художник вложил в поцелуй всю свою бьющую через край энергию.
– Пошел к черту! – сказал художник свирепо.
– Пошел к черту! – вежливо отозвался Гущин.
Художник стиснул ему руку.
– Нравишься ты мне. Костяной ты человек и жильный. Тебя ветром не сдует.
Красивый поэт Гржибовский запел под гитару смешную и трогательную песню о стране Гиппопотамии.
В разгар пения в мастерскую ворвался темноволосый юноша и с ходу обрушился на хозяина:
– Значит, Верещагин гений и светоч?
На него шикнули, он зажал рот рукой.
Поэт оборвал песню и отбросил гитару.
– Почему вы перестали? – обратился к нему Гущин.
– А кому это нужно! – неприязненно отозвался поэт.
– Так Верещагин светоч и гений? – снова кинулся на хозяина вновь пришедший.
Тот, рванув на себе ворот рубашки, как древние ратники перед битвой, грудью стал за Верещагина;
– Ты сперва достигни такого мастерства!..
– Ерунда – фотография.
– А колорит – тоже ерунда?
– Колорит? – язвительно повторил вновь пришедший. – Колер у него, как у маляров, а не колорит.
– П-прошу покинуть мой дом! – от бешенства художник заговорил «высоким штилем».
– Да ноги моей у тебя не будет, натуралист несчастный!
– Мальчики, мальчики, будет вам! – кинулась к ним Наташа. – Опомнитесь, как не стыдно!
Художник и его оппонент дрожащими руками взялись за бокалы.
– Только ради Наташки, – с натугой проговорил художник. – Твое здоровье!
– Наташа, только ради тебя, – в тон отозвался темноволосый, – твое здоровье!
И они чокнулись.
Гущин почувствовал внезапную усталость и заклевал носом. Он борол сонливость, улыбался вновь прибывшим; печальному Мефистофелю, оказавшемуся видным режиссером, и девушке с бледным русалочьим лицом.
Она сразу подсела к Гущину и спросила таинственным голосом:
– Я из «Смены». Как вы оцениваете современную молодежь?
– Прекрасная молодежь! – от души сказал Гущин. – Горячая, заинтересованная…
– Благодарю вас, – сказала русалка тем же намекающим на тайну голосом, но дальнейшего Гущин не услышал – он задремал.
Правда, сквозь дрему он услышал еще, как Наташа сказала:
– Оставь человека в покое, дай ему отдохнуть.
Порой в его сон проникали и звуки гитары, и пение, и разговор, то разгорающийся, то затихающий, словно пульсирующий. Но видел он другое застолье, в собственной, только что полученной, новенькой квартире, много лет назад. Он видел свою жену в пору женского расцвета, с молодыми, горячими глазами, и себя, лишь начавшего седеть, и молодых своих друзей, и золотоволосого юного Зигфрида возле Маши.
Кто-то трогает струны гитары, кто-то просит: «Ну, подбери мне „Враги сожгли родную хату“», кто-то спорит.
Юный Зигфрид показывает восхищенным зрительницам, как можно согнуть в пальцах трехкопеечную монету.
– Сережа, согни монету! – требует Маша.
– Я не сумею.
– Нет согни, я хочу!
Гущин добросовестно пытается выполнить приказ жены, но у него ничего не получается.
– Не огорчайтесь! – говорит Зигфрид. – Я специально тренировался по японскому методу.
– Зачем инженеру по электронике такие сильные пальцы?
– Мне нравится заставлять себя. Например, я решаю: буду гнуть монеты, как Леонардо да Винчи, и гну!
– Лучше бы решили так писать и рисовать.
– Это, видите ли, сложнее, – натянуто отозвался Зигфрид.
– Вы никогда не терпите поражений? – спросила Маша.
– Наверное, у меня все впереди, – ответил тот многозначительно.
Гость с гитарой чересчур лихо рванул струны.
Гущин сделал большие глаза.
– Разбудим Женю…
– Твоя дочка и не думает спать, – сказала Маша – Накрылась одеялом и читает «Дневник горничной».
Гущин поднялся и прошел в соседнюю комнату.
Женя, лежа в постели, упоенно читает толстенный роман. Когда отец вошел, девочка повернулась и вся как-то расцвела ему навстречу. Он наклонился и поцеловал ее.
– Фу, ты пил, папа, – сказала девятилетняя Женя. – У тебя губы горькие.
– Я больше не буду, – пообещал Гущин, – как «Дневник горничной»?
– Это «Консуэло».
– Скучновато – да?
– Смертельно, но все наши девочки зачитываются.
– Какая программа на завтра?
– Только не планетарий.
– Может быть, кафетерий?
– В сто раз лучше!
– А зоопарк?
– Надоело! Опять катание на ослике и вафли с кремом.
– Ты знаешь, одного мальчика спросили, что ему больше всего понравилось в зоопарке.