– Да я сама знаю, что в Ленинград пропуск нужен, – говорит черненькая. – Мне бы Нину Петровну до Москвы довезти, а там видно будет…
– А ты давно ее знаешь?
– По госпиталю. Я и мужа ее знала. – Голос ее становится таинственным и значительным. – Он был на двадцать годов ее старше, весь уже белый, а любили они друг друга, как только в кино показывают!
– Я бы тоже мог так любить, – подчеркнуто говорит одноглазый, – как в кино.
– Куда тебе! Тут особое сердце нужно!
– Нешто вы знаете мое сердце! – обиделся парень.
– Ладно, не подъезжай. Видали мы таких, – ощетинилась вдруг черненькая. – Местов свободных нет!
Неподалеку группа пленных немцев под охраной часового чистит снегом пищевой котел.
Дочка одноглазого потянула примерзшую к земле веточку, но ей не по силам ее отодрать. Это замечает один из пленных, пожилой, в очках с одним разбитым стеклом. Он приходит на помощь девочке.
– Куда? – кричит часовой, хватаясь за автомат.
Немец, будто не слыша окрика, отдирает веточку от земли и отдает ее девочке.
– Спасибо, – хмуро говорит девочка.
Пленный смотрит на нее и возвращается к своим товарищам.
«Фриц, а ведь тоже чувствует!» – подумал про себя часовой.
…Одноглазый с глубоким укором смотрит на черненькую.
– За что так? – говорит одноглазый.
К ним подбегает девочка с охапкой щепок. Обиженное выражение вмиг оставляет лицо одноглазого парня, он снова – весь доброта и трогательная нежность.
– Вот молодец! – говорит он. – Да этим не то что печку, цельный паровоз можно накормить!
Он подбирает с земли чурки и вместе с дочерью направляется к вагону.
– Эй, боец! – окликает его черненькая кондукторша.
Он оборачивается.
– Ты того… не сердись, – говорит она тихо, смущенно. – Есть в тебе такое сердце…
…Вагон. Парень сваливает свои чурки у печи, девочка – свои, корреспондент притаскивает огромный сук, кондукторша – несколько березовых полешков. Последним появляется человечек, который все потерял. Он долго шарит по карманам, достает кусочек коры и аккуратно присоединяет к остальному топливу.
Слышится далекий паровозный гудок. Вагон дергается.
– Граждане! – радостно кричит кондукторша. – Даю отправление!..
Утро. Товарняк стоит на довольно крупной разбомбленной станции. За станцией – погорелье поселка. В вагоне сейчас одни женщины. Они собирают обед. По сравнению с прежним пиршеством нынешняя трапеза выглядит весьма жалко: несколько луковиц, огурцов, хлеб. Тетя Паша варит кашу.
– Маловато выходит, – говорит черненькая.
– А мы добавим. – Тетя Паша берет чайник и щедро доливает в котелок воды.
– Жидковато будет.
– Как ни крутись: или маловато, или жидковато.
– Нашиковали мы в первые дни, – замечает артистка, – а теперь зубы на полку.
– Кто же знал, что мы на каждом разъезде по полсуток стоять будем! – говорит тетя Паша.
– Можно было сообразить! – несколько раздраженно говорит артистка. – С нашим неважным грузом мы только путаемся под колесами воинских эшелонов.
– А я так считаю: хоть день, да мой! – задорно говорит черненькая. – Разве нам плохо было?
– Хороший у вас характер, Дуся, – сразу оттаяв, улыбается артистка.
В вагон входят одноглазый парень с дочерью, корреспондент и человек, который все потерял.
– Живем, граждане, – весело говорит одноглазый, – за станцией базар!
С загоревшимися глазами артистка хватает сумочку.
– Деньги там не идут, – останавливает ее корреспондент, – только натуральный обмен.
Артистка бросает сумочку, лихорадочно шарит в своем бауле, наугад выхватывает оттуда какие-то вещи и кидается к выходу.
– Дусенька, – слабым голосом просит жена бригврача, – посмотри у меня в чемодане, может, что поменяешь…
Черненькая открывает чемодан. Там оказываются одни книги в строгих солидных переплетах.
– И, милая, книг-то сколько! – удивляется тетя Паша.
– Это книги моего мужа, – отвечает жена бригврача – По медицине.
Дуся в тамбуре снимает кофточку и прямо на комбинацию одевает пальто.
– Папа Коля, – говорит девочка, – а бабушка Вера знает, что мы приедем?
– Конечно, знает. Я ей письмо послал.
– А какая она, бабушка?
– Старенькая, седая, а сказки рассказывает!.. – Парень крутит головою.
– Я не люблю сказки, – задумчиво говорит девочка. – В них все неправда. Так не бывает.
– Ну и что же! Зато интересно, страшно!..
– Нет, – девочка вздохнула, – в сказках совсем не страшно.
– Ну вот, – огорченно говорит одноглазый, – опять ты за свое!..
– Папа Коля, – без всякого перехода, но с интонацией говорит девочка, – а тебе нравится тетя Дуся?
Одноглазый смущен.
– Что значит нравится?.. Я с ней чисто по-товарищески обращаюсь.
Девочка опять вздохнула.
– А мне она очень нравится!
Одноглазый оторопело смотрит на нее, не в силах постигнуть сложные ходы детской души. Откашливается, не зная, что сказать.
– Мы с ней всю ночь разговаривали… Она сказала, что ты хороший.
– Ну да? Так и сказала? – с чрезмерной горячностью спрашивает одноглазый.
Девочка делает предостерегающие глаза – вернулась в вагон черненькая. В руке у нее стаканчик со сметаной.
Появляется артистка, в руках у нее несколько свертков.
– Ну, и цены на этом базаре! – говорит она возмущенно. – Два яичка – шелковая кофта, луковица – чулки, мясо – гарнитур. Грабеж средь бела дня! Огурец, паршивый огурец, – она патетически потрясает в воздухе соленым огурцом, – мои любимые клипсы!..
– Я, кажется, совершил более удачную торговую операцию, – говорит корреспондент, – шесть лепешек выменял за иголку и катушку ниток.
– Я всегда была непрактичной! – тяжело вздыхает артистка.
– Им нитки да игла всего дороже, – говорит тетя Паша, – у них, поди, столько дыр и прорех – век не залатаешь!
– Базарчик такой, что плакать хочется. Еще немного, я бы даром все отдала. Только мысль о нашем голодном коллективе удержала, – говорит артистка.
Как всегда скромно и неуверенно приближается человек, который все потерял, он что-то держит за спиной.
– Разрешите мне, – обращается он к артистке, мучительно краснея, – от лица ваших почитателей вручить вам этот маленький букет первых весенних цветов.
Он вынимает из-за спины действительно очень маленькой букетик голубеньких подснежников: пять-шесть цветочков.
Кто-то насмешливо улыбается, но артистка растрогана.
– Спасибо! Это лучший букет в моей жизни. Правда, – добавляет она самокритично, – их было не так-то много…
Черненькая разглядывает принесенную снедь, что-то оставляет, что-то откладывает:
– Масло и сметана – Нине большой и Нине маленькой…
– Не надо, Дуся, – слышится голос жены бригврача, – я буду, как все…
– Отставить разговоры! – приказывает артистка. – К столу, товарищи по несчастью!
Машина стоит под красным светофором. На перекрестке идут люди.
– Замечательные люди были ваши спутники…
– Обычные люди, каких мы постоянно видим вокруг себя.
Лена иронически улыбнулась.
– Да, это были самые обычные люди…
Машина тронулась.
Медленно проплывает военный пейзаж.
В этот момент вагон дергается.
– Неужели едем?!.. – говорит черненькая.
– Небось, на другой запасной путь перегоняют… – говорит одноглазый.
– В тупик!.. – говорит актриса.
Одноглазый парень выглядывает в окно. К вагону с двумя огромными мешками, висящими через плечо, спешит какой-то старик.
– Нет, похоже, что едем. – Говорит одноглазый.
Поезд тяжело и медленно трогается.
– Эх, поеду я в Ленинград-городок!.. – в восторге выкрикивает черненькая.
Старик бежит рядом с вагоном, мешок колотит его по крестцу.
– Нет, не успеет! – сочувственно говорит одноглазый парень.
– Кто не успеет?
– Да старик вон… – парень оглядывается на корреспондента, – пошли, может, подсобим.
Парень и корреспондент выбегают в тамбур.
– Живей, папаша! – орет одноглазый, далеко высунувшись из вагона.
Рослый, крепко сбитый старик в коротком, толстом азямчике, с седыми, в прожелть, усами и бородой клинушком, нагоняет подножку и бежит с ней вровень, вытянув вперед правую руку, а левой поправляет сползающие с плеча мешки.
Он было ухватился за поручень, но поезд прибавил ходу, и качнувшийся вагон толкнул старика в бок, едва не сбив с ног.
– Кидай сюда мешки! – кричит одноглазый.
Старик, видимо, не слышит. Он снова молча бежит рядом с вагоном, выпучив бледно-голубые глаза. Снова пробует ухватиться за поручень и снова выпускает его.
– Кидай мешки, слышь! – надрывается одноглазый, и корреспондент присоединяет свой голос.
Но все впустую. Старик молча бежит, и задний мешок колотит его по крестцу, будто подгоняя. А затем он вдруг решается. Он подпрыгивает, правая рука его находит поручень, но тяжесть мешков перевешивает, старика заводит назад, еще миг и он свалится под колеса. Но тут одноглазый парень ловит его за ворот, корреспондент хватает за плечо и с огромным трудом им удается втащить старика в тамбур.
Ни слова не говоря, старик проходит в вагон, раздвигает чьи-то вещи, прямо к печке скидывает свои мешки и, сняв матерчатый ватный картуз, утирает взопревшее лицо.
– Так и погибнуть недолго! – говорит тетя Паша, обводя всех сердитыми и добрыми глазами.
– Неосторожный вы, дедушка! – в тон ей упрекает старика черненькая.
– Вам бы скинуть мешки!.. – втолковывает старику одноглазый.
Старик не отвечает на все эти речи. Он уже отдышался и сейчас производит впечатление странного спокойствия, которое в данных обстоятельствах легко принять за обалдение. Пассажиры так к этому и относятся, они оставляют старика в покое, благо и тетя Паша подает на «стол» котелок с пшенной кашей.
Сдвинув ногой чьи-то пожитки, старик удобно располагается на своих мешках.
– Присаживайтесь, дедушка, – гостеприимно говорит тетя Паша, – горяченького похлебать.